— Вы поймите, — настойчиво убеждал Черкиз, — у старого государства ведь не было будущего. Ведь для России совершенно неприменим был путь разных там Америк и Европ! Не зря они называли Россию варварской! Да, мы варвары! Но вы же образованный человек, вспомните историю: Рим разрушили варвары, дальше Золотая Орда, да много всего! И это наши сиволапые мужики, такие же варвары, призваны очистить Россию от скверны!
В продолжение этой горячей речи Борис с интересом наблюдал, как лужа на подоконнике, все увеличиваясь, подходила понемногу к краю, захватывая по дороге, как весенний разлившийся поток, все, что можно унести с собой. В данном случае это были шматки пыли, клочья паутины и достаточное количество дохлых мух. Комнатка-кабинет Черкиза была крошечной, подоконник находился прямо у него за спиной. Вот в процессе монолога Черкиз взмахнул рукой и попал локтем в лужу, оглянулся и поморщился.
— М-да, я, конечно, образованный человек, дворянин, — усмехнулся Борис, — но ведь и вы, товарищ комиссар, не пролетарий: вон как морду-то скривили, когда локтем в лужу вляпались. А мужичку-то такое привычно, он и не заметил бы. Да и говорите вы… слишком правильно.
— Именно поэтому я сейчас беседую с вами, — откликнулся Черкиз. — Я хочу, чтобы вы поняли то, что понял в свое время я: они вошли в революцию, как в свою избу — не мешкая и ничего не оставляя на пороге, а нам понадобилось отшелушить с себя много ненужного, чтобы понять: только такой выход возможен, история повторяется и против полчищ варваров ничто не устоит, это только вопрос времени.
— Ваш взгляд на революцию для меня интересен, — осторожно начал Борис, — но что вы, собственно, хотите от меня?
— Сотрудничества, — обыденным голосом проговорил Черкиз. — То есть работы не за страх, а за совесть.
— Каким же образом вписывается мое присутствие в лавину варваров, которые и так снесут все старое?
— Не нужно шутить, — кротко произнес Черкиз, — это очень серьезно. Для успешного ведения войны нужны профессионалы, вы же не будете с этим спорить? Так что бросьте ваше Белое дело, потому что все равно оно будет вскорости разбито, это процесс необратимый.
— Пожалуй, в ваших словах есть доля правды, — неуверенно начал Борис.
— Хватит мямлить! — жестко проговорил Черкиз. — Я предлагаю вам жизнь, а за это можно многое отдать, не то что эти ваши химеры. Вы за что присягали — за веру, царя и отечество? Так царя уже нет, отечество другое, а веру мы вам тоже дадим — в светлое царство коммунизма. Согласны? Даете слово офицера?
— Согласен, — медленно ответил Борис, надеясь сбежать при первом же удобном случае, но вместе с тем ощущая смутный подвох во всем разговоре.
Черкиз между тем откинулся на стуле и от души рассмеялся:
— Вот видите, господин офицер, как все оказалось легко. Ведь я вам даже ничего не обещал, а вы уже продали и предали все свои убеждения. Решили, что вам поверят? Нет, я противник вербовки в Красную Армию бывших офицеров, они ненадежны. Так что теперь, когда вы отказались от своих убеждений, вас можно и должно расстрелять.
— Вам что — здесь, в ЧК, совершенно нечем заняться? — по возможности спокойно спросил Борис. — Вы потратили на разговор со мной без малого час, и это только для того, чтобы вынести решение меня расстрелять?
— Моя задача — не только устранить, но еще и унизить врага, растоптать его, доказать, что он, как личность, ничего не стоит. Вот вы же все-таки сломались, согласились работать на нас?
— С чего вы решили, что я сломался? — удивился Борис. — Я нарочно согласился, для виду, чтобы сбежать при первой же возможности. Не пытайтесь меня убедить, что вы этого не знали, ни за что не поверю, что начальником Особого краснознаменного и дальше как-его-там отряда назначат такого идиота.
— Однако это аморально, — оживленно ответил Черкиз, видно, ему немалое удовольствие доставлял весь разговор. — Вы же дали слово, честное слово. А как это сочетается с честью офицера?
— Аморально? — Борис пожал плечами. — Война, тем более гражданская, самая аморальная вещь на свете. Честь и война есть вещи несовместные. Убийства на войне становятся доблестью. Врага берут внезапно, превосходящим числом. Пленных расстреливают, потому что их негде содержать и нечем кормить. Так что честь офицера тут абсолютно ни при чем.
— Однако все же вы обрели надежду на отсрочку расстрела, на побег, а после этого принять смерть для вас будет особенно мучительно, — с обезоруживающей откровенностью заметил Черкиз.
— И многие так — поддавались вашей пропаганде? — сам того не желая, спросил Борис.
— Вы знаете, многие… Вы будете… — он подумал, — одиннадцатым по счету. Очень, знаете, действенный метод — входит в этот кабинет человек героем, а потом в ногах валяется, готов мать родную продать, чтобы жизнь оставили.
— По-моему, вы ненормальный, — с абсолютной искренностью сказал Борис, — и врете вы, что все десять в ногах валялись.
