Аграфена Никитична в полной растерянности осталась сидеть на табурете, раздумывая, не напрасно ли она в очередной раз поверила мужчине. Тем временем Саенко, притворив дверь чулана, горячим шепотом обрисовал Варе ситуацию:
— Из депо, считай, только один выход — в Ольховую Балку. Увозят туда под утро, человек по двадцать… Да что я вам рассказываю — вы небось все это лучше меня знаете. Так что надо его сегодня же ночью вызволять. У меня еще одна форма красноармейская припрятана, вам нужно надеть. Одному-то мне они не поверят, за арестованным всегда по двое посылают, а вам после сегодняшнего в своем виде ходить никак нельзя. Волосы у вас недлинные, под шапкой спрячете, сойдете за солдатика молоденького. Главное, помалкивайте, чтобы голосом себя не выдать, я уж сам как-нибудь постараюсь договориться. Одно только худо, — Саенко горестно вздохнул, — документ бы найти какой-нито, без документа трудно будет… Да что ж сделаешь, коли нету!
— Есть, — коротко ответила Варя и выложила перед Саенко чистый бланк с круглой страшной печатью «ГубЧК».
Саенко посмотрел на бумагу со смешанным выражением испуга и уважения и перевел взгляд на Варю:
— Ну, Варвара Андреевна, теперь-то что! Теперь мы запросто братца вашего вызволим!
Через полчаса Аграфена Никитична в совершенном изумлении увидела, как из чулана вышли с самым решительным видом бравый кавалер Пантелей Григорьевич и с ним небольшого роста худенький красноармеец с нежным девичьим румянцем во всю щеку.
— Свят, свят, — перекрестилась беззащитная вдовица при виде такого безобразия, но Саенко подмигнул ей и сказал:
— Ожидайте вскорости, Аграфена Никитична, с самыми лучшими для вас известиями!
Аграфена Никитична снова без сил опустилась на табурет и стала ждать.
А Саенко, выйдя на улицу и оглядевшись по сторонам, подошел почему-то к поленнице. Там, раздвинув поленья, он вытащил две трехлинейные винтовки Мосина. Одну протянул своему юному напарнику, и двое вооруженных красноармейцев направились в сторону депо.
Возле страшного здания депо дремал на часах усатый немолодой солдат. Саенко легонько ткнул его в плечо. Часовой вздрогнул и чтобы никто не подумал, что он спит на посту, схватился за винтовку и рявкнул:
— Стой, кто идет! Стрелять буду!
— Спишь на посту, дура! — беззлобно ухмыльнулся Саенко. — Не видишь, за арестантом пришли, приказ имеем.
Он помахал перед носом часового бумагой, не давая тому в руки. Впрочем, часовой и не собирался читать приказ по причине неграмотности. Он прислонил винтовку к стене и крикнул в темную железную фортку:
— Эй, крикните товарища Защипу! Тут какие-то за арестантом пришли!
Ворота лязгнули, и на пороге появился матрос в кожанке.
— Ну, что тут у вас? — Матрос протянул за бумагой огромную лапу, украшенную татуировкой в виде сабли, разрубающей мерзкую синюю гидру. Саенко неохотно выпустил из рук драгоценный документ. Защипа внимательно оглядел знакомую печать «ГубЧК», увидел подпись товарища Черкиза, которую Варя очень похоже изобразила в чулане Аграфены Никитичны, и, не желая сообщать всяким незначительным личностям о своей малой грамотности, вернул бумагу Саенко, снисходительно разрешив:
— Прочитай сам, а то тут темно да буквы все какие-то мелкие.
Саенко поднес бумагу поближе к свету и прочитал замечательный документ собственного сочинения:
— «Незамедлительно выдать специальному уполномоченному красноармейцу товарищу Саенко с помощником злостного контрреволюционера, белогвардейского наймита Бориса Ордынцева с целью его дальнейшего препро… препровождения для дознания его вреда против всемирной революции трудящихся всех стран».
Матрос с уважением выслушал заковыристый текст и даже крякнул в конце, будто рюмку водки выпил.
— Эх, завернул! — проговорил он радостно. — Вот что значит — настоящий большевик товарищ Черкиз!
После этих слов Защипа гостеприимно распахнул створку железных ворот и пригласил:
— Проходьте, товарищи, будьте как дома.
— Нет уж, мы только заберем своего буржуя и обратно, — ответил Саенко без особенной радости.
Защипа вышел на середину большого каменного помещения и гаркнул голосом, в прежние времена перекрывавшим шторм и грохот главного калибра:
— Ор-р-рдын-цев!
Дремавшие в самых неудобных позах заключенные встрепенулись, как от удара. Матрос, довольный произведенным эффектом, повторил:
— Котор-рый Ор-рдынцев! На выход!
— Новое дело, — забормотал спросонья рябой сосед Бориса. — Раньше только с рассветом вызывали, а теперь ночь-заполночь возить начинают…
Борис поднялся, обреченно оглянувшись на товарищей по несчастью, на чьих лицах читалась явственная радость, что вызывают пока что только одного Бориса, а значит, им осталось еще несколько часов, а то и дней жизни. Рябой вздохнул сочувственно и произнес:
— Эх, ваше благородие, я тебе два дня отмерил, а эти гады и того не дали…
Борис кивнул ему на прощание и пошел к выходу. В депо было темно, и он не видел издали лиц двух красноармейцев, стоявших рядом с матросом. Однако когда он приблизился, старший из двоих удивительно знакомым голосом прикрикнул:
