— Отчего же не поверю — поверю. Княгиня — женщина добрая и честная, а еще дальновидная, умом не обижена. Стало быть, она тоже считает, что единственный выход — эмиграция?
— Она умирает, — печально сообщил Борис.
— Тем более, перед смертью некоторые люди вещунами становятся. Жаль княгиню, но, возможно, для нее так лучше. Итак, что вы хотите, чтобы я для вас сделал?
— Аркадий Петрович, возьмите вы эту картину в Новороссийск и переправьте за границу! — взмолился Борис. — Как ее нашел, ни минуты покоя не имею, спать спокойно не могу!
— Нет, голубчик, — твердо сказал Горецкий, — не могу я такого сделать. Если бы сам ехал, тогда взял бы. А девушке молодой такую ценность доверять никак нельзя — значит, ее жизнь опасности подвергать. Нет у меня в Новороссийске настолько верного человека, чтобы такой шедевр вывезти. Вы хоть примерно представляете себе, сколько она стоит?
— Примерно, — вздохнул Борис. — Что же мне делать?
Горецкий вытащил из шкафа свой дорожный саквояж и достал из него небольшую трость. Он что-то сделал с ней, покрутил, и в руках у него оказались две половинки. Тогда он вынул из углубления длинный металлический цилиндр примерно полдюйма в диаметре. Потом он еще раз посмотрел на картину и аккуратно навернул ее на цилиндр, а тот убрал в половинку тросточки. Опять что-то покрутил и протянул трость Борису.
— Попробуйте развинтить!
Как Борис ни старался, у него это не получилось. Горецкий усмехнулся и объяснил ему секрет трости.
— Так что, Борис Андреевич, возите всюду ее с собой, а как представится оказия, так мы сразу ее перешлем. А пока вам она княгиней отдана, вам и отвечать, — твердо сказал полковник.
Рано утром из ставки Деникина к командующему Добрармией прибыл капитан с секретным пакетом и просил разбудить Май-Маевского. Адъютант командующего Макаров постучался в спальню.
Генерал уже проснулся и, уставившись в потолок, курил папиросу. Капитан передал пакет в собственные руки командующего и вышел. Генерал сорвал сургучные печати и начал читать письмо. По мере того как он читал, выражение его лица становилось все мрачнее и печальнее. Наконец он обратился к адъютанту:
— Капитан, прочтите мое новое назначение и возьмите бумагу, я продиктую вам ответ.
«Дорогой Владимир Зенонович! — писал Деникин. — Мне грустно писать это письмо, переживая памятью Вашу героическую борьбу по удержанию Донецкого бассейна и взятию городов Екатеринослава, Харькова, Полтавы, Киева, Курска, Орла.
Последние события показали: в этой войне решающую роль играет конница. Поэтому я решил части барона Врангеля перебросить на Ваш фронт, подчинив ему Добровольческую армию, Вас же отозвать в мое распоряжение. Я твердо уверен, что это принесет успех в дальнейшей нашей борьбе с красными. Родина требует этого, и я надеюсь, что Вы не пойдете против нее.
С искренним уважением к Вам — Антон Деникин».
— Я этого давно ждал, — с горечью сказал генерал. — Писать не нужно: я раньше буду, чем дойдет ответ. Прикажите из состава поезда выделить мой вагон и приготовить паровоз.
Генерал назначил начальника штаба своим заместителем до прибытия нового командующего. В это время из ставки уже пришла телеграмма о выезде Врангеля.
— Я так и знал, что Врангель появится сразу же вслед за письмом, — сказал Май-Маевский.
Начальник штаба просил командующего дождаться барона, но Май-Маевский не соглашался.
Весть о замещении Май-Маевского Врангелем очень быстро распространилась по всему фронту. Войска симпатизировали командующему и восприняли новое назначение с недоумением. Все понимали, что на Май-Маевского хотят свалить неудачи на фронте.
На вокзале к Май-Маевскому подошла почетная рота, изъявившая желание сопровождать его в ставку. Генерал не возражал.
В вагон к Владимиру Зеноновичу являлись представители от частей, выражая соболезнования и намекая на то, что не Деникин, а сам Май-Маевский должен быть верховным главнокомандующим. Генерал выслушивал их, крепко пожимая руки, и говорил:
— Я человек военный. Надо подчиняться ставке. Ни на какие авантюры я не пойду.
На станции Мерефа в вагон Май-Маевского быстрым шагом вошел Врангель.
— Владимир Зенонович, — сказал он громко, — ты меня прости, я в этом не принимал никакого участия. Даже отказывался, но пришлось подчиниться воле Деникина.
— Я тебя не виню, я это раньше предвидел, так и должно было случиться, — сказал с расстановкой Май-Маевский.
— Твое мнение о фронте? — спросил Врангель.
— Положение безвыходно. Причин много. Объяснять их бесполезно: ты все это и так знаешь…
В последний раз Варя поцеловала его и прижалась мокрой от слез щекой.
— Береги себя, береги. Ты мне нужен живой, не для того мы друг друга нашли, чтобы расстаться навеки, — шептала она.
— Все будут хорошо, сестренка, сиди в Константинополе и жди от нас весточки, — бормотал Борис.
— Я бы не уехала, если бы не знала, что тут буду тебе обузой, — вздыхала она. — А так ты будешь думать только о собственном спасении.
