— А что, уже из дома выгоняете? — лениво поинтересовалась я.
— А то. Решили избавиться сразу от обеих, — без тени улыбки сообщила Настасья Гавриловна, — за сестрой кто присматривать будет? Или ты думаешь, что она сильно умнее тебя? Без родительской опеки небось натворит чего!
Я подняла левую бровь. Этому жесту научил меня Серый. У него, мерзавца, получалось и ушами шевелить, и носом… Не мальчишка — мечта! В общем, этот жест был призван показать моё недоверие.
Но мама выбрала куда более веский аргумент, просто прописав мне плюху. Решив не нарываться на неприятности, я юркнула в свою комнату, на прощание состроив противную рожу.
— Женщина, ты что творишь? — трагически возопил папа, — по мне, так они вдвоём вдвое больше урезин наделают. Да и рано младшенькой ещё на перегон. Это Любава у нас красавица на выданье.
— Воспитание! — подняла палец вверх мама и объяснила удивлённому мужу: — чем больше на них ответственности за других, тем ответственнее станут они сами. Я в книжке читала. А через год-два и младшая на выданье будет. Как раз и расцветёт к тому времени. Заметил, как Фроська-то похорошела за последние пару лет? И друзья сразу новые появляться стали. Тот же Серый. Тоже ничего мальчишка. Считай, мы просто раньше спохватились.
— По-моему, — заметил Мирослав Фёдорович, — камня на камне наши доченьки на той ярмарке не оставят.
Папа всегда знал меня лучше.
— Поэтому мы и отсылаем их в другой город, — туманно закончила начитанная Настасья Гавриловна.
Ехать не хотелось. Меня терзало смутное подозрение, что родители что-то задумали. Да и целых полдня, а то и день пути с сестрой, с которой у меня не так уж много общих интересов, не радовал. Ну о чем, скажите на милость, мне с ней говорить? Рассказывать, что черникой по воробьям стрелять получается более метко, чем сухим горохом, зато горохом веселее, потому что куры ругаются громче? А ей мне что? Что щёки надо не свёклой, а бычьим помётом мазать? Или как она там ещё изгаляется над своим лицом? Пришлось несколько раз напомнить себе, что сестру я всё-таки люблю.
— Сердечко моё, помочь тебе собраться? — поинтересовалась эта до мерзости благожелательная красавица. Поинтересовалась искренне, с заботой. наверняка желая помочь. Но я никогда не могла удержать язык за зубами.
— Чтобы мы до ночи сидели у сундука и охали, что нам надеть нечего?
— Так ведь и правда нечего! — рассмеялась Любава. — Красоваться нечем — самый новый сарафан аж весной куплен, а рубахи такое старье, что даже моль есть отказывается! А у тебя хоть юбка приличная есть? Или ты городским красавцам хочешь парнем показаться? Говорят, и такие любители бывают, мало ли…
Люба щебетала без умолку весь вечер. Моя дорогая сестра была настолько чудесной девкой, насколько это вообще возможно: красива, добра, заботлива, улыбчива и весела, кажется, круглые сутки, прекрасная хозяйка, с единственным недостатком, который все находили очаровательным, — непреодолимой любовью к тряпкам. Такого количества сарафанов, юбок, платков и расшитых каменьями поясов не было ни у кого. Папа, искренне не понимающий, перед кем в нашей деревеньке можно таким богатством хвалиться, безропотно скупал всё по первому требованию дочери. Любаву любили все. Повлияло ли имя долгожданного первого ребёнка на её характер или такую хохотунью было не расстроить самой Маре, непонятно. Всё в ней было прекрасно.
Наверное, поэтому я никогда не была особо близка с сестрой. Нет, я тоже её любила. Как и все. Обаянию красавицы с льняными кудрями и лицом, расцелованным солнышком, было невозможно противиться. Мама говорила, что Любава родилась с рассветом. С новым днём пришло счастье в семью, которая уже и не надеялась на такое чудо — долго детей не могли народить. А я? Я родилась в самый холод. Если сестру приветствовал день, то меня выплюнула ночь. Роды шли тяжело и мать ещё долго от них оправлялась — в безлунную холодную темень ни одна соседская повитуха не могла добраться до Выселок, а баба Ведана, принимавшая сестру, как назло, уехала пережидать холода к родственникам в Пограничье. Вот и получилась я от рождения вредная, крикливая, неугомонная. Может, потому и назвали меня, как Ведана говорила, радостным именем. Чтобы характер пересилить. Не вышло.
Ох и намучались они со мной! Сколько вынесли-вытерпели, не упомнить. Бессонные ночи, беспричинные обиды, ссоры, из-за которых я нередко убегала из дому (все считали, что я прячусь в лесу, поэтому, чтобы не случилось чего, предпочитали со мной не ругаться вовсе. Но я, как ребёнок, хоть и вредный, но здравомыслящий, предпочитала далеко не ходить и пряталась на чердаке). Словом, к десяти годам на воспитание неудавшегося отпрыска махнули рукой. Вот и росла я мальчишкой в противовес умнице-сестре.
