И то правда.
Серый закинул руки за голову, любуясь медленно светлеющим небом.
— Вставай, — буркнула я, — земля холодная.
— Заботишься? — скосил на меня глаз парень.
— Вот ещё. Сам заболеешь — потом меня заразишь. А у меня мама, знаешь, какая суровая, когда простуду лечит!
Серый мечтательно закрыл глаза:
— Ещё как знаю. В том году чихнул у вас, так она меня месяц малиной кормила. Прия-а-а-атно.
Я фыркнула. Ничего и не приятно. Возится с нами как с детьми малыми, дескать, без её заботы помрём тут все.
— Цени мать рОдную! — Серый поучительно поднял палец вверх. — Она у тебя умная, красивая и заботливая!
— Подлизываешься?
— А то!
— Так её рядом нет.
— Я, от греха подальше, всегда про неё только хорошее говорю, — Серый приподнялся на локтях, осмотрелся вокруг, задержав подозрительный взгляд на неприметном холмике, и, повысив голос, повторил ещё раз, — только хорошее! И говорю, и думаю!
Вот послали же рожаницы такого дурака в друзья!
— Ну пошли уже, — поторопила я его, подавляя зевоту, — а то все грибы без нас соберут.
— Кто? Тут, окромя нас, ненормальных не видно, — Серый хитро прищурился, отвернулся и снова с равнодушным видом уставился в небо, — и вообще, я оттягиваю неизбежность.
— Какую-такую неизбежность? — опешила я.
— А ты не боишься в лес идти?
— С чего вдруг? — я против воли вспомнила жуткую метель прошлой зимы, но с Серым и правда было не страшно.
— Ну как же, — противный мальчишка нарочно растягивал слова, — а вдруг там волки. Или оборотни.
Вот же вредный какой! Всё-таки напомнил, как я перепугалась, увидев обращающегося Тихона. Да любой бы перепугался! Кроме этого смельчака, конечно. Наверняка притворялся.
— Все уважающие себя оборотни, — с умным видом заявила я, — в такую рань дома сны досматривают.
— А вдруг один потащился в лес? — съехидничал друг.
— Ну тогда мы с ним познакомимся, поделимся грибами и вежливо попрощаемся.
— На тебя больше похоже «выпотрошим корзинку бедного оборотня, ещё и поколотим», — задумчиво заметил Серый, — нет, ты что, правда не боишься?
Я пожала плечами:
— Боюсь, конечно. Оборотень же. Ну как сожрёт? Но с тем же успехом мне соседка поленцем по голове даст. Или корова насмерть забодает. И такие случаи в Выселках бывали, а загрызенных волками покамест нет. А все мои знакомые оборотни — люди хорошие.
Серый резко сел и уставился на меня:
— Все твои знакомые?
— Ну это я так, для красного словца. Я о том, что Тихон человек, ну, то есть, волк… как правильно? В общем, он хороший. И от того, что он ночью в кого-то превращается, он хуже не становится. Мне, конечно, очень жалко тех троих, которых он… ну, ты понимаешь. Но они ведь его убить хотели. Так что, я думаю, от этого он злодеем не стал. Правда?
Серый смотрел на меня с восхищением. Будто истину великую открыла и ему задарма рассказала. Подался вперёд, но потом в лице переменился:
— Погоди. Ты, видно, не всё уразумела. Он ведь оборотень. Не человек — страшный зверь. И женат на Агриппине. Слабой и беззащитной.
— Это Рипка-то наша беззащитная? — хмыкнула я. — Ты, чай, забыл, как она того городничего приставучего уделала?
Серый глубоко вздохнул, недовольный моей беззаботностью.
— И всё равно. Она человек. А муж её — оборотень. Неужто не понимаешь? Как она живёт-то с ним? Вот ты бы так смогла?
Друг пытливо на меня уставился, а я всё никак не могла взять в толк, чего он такой озабоченный вдруг стал. Ну оборотень. Ну так и что? Не в порося же превращается. Да и то, ежели по совести, не страшно. Не так впечатляюще разве что. Я пожала плечами:
— Агриппина живёт. И выглядит счастливой. Значит, не так всё и плохо.
— Ну как ты так спокойно можешь?! Он ведь волк, соображаешь? Ты понятия не имеешь, о чём он думает! Хочет ли он ей горло перегрызть или…
— Или обнять и ватрушкой накормить? — подсказала я.
— Вот ведь дура наивная, — взвился Серый, — это же его суть! Он ведь, может, и хочет её поцеловать, а природа требует зубами вцепиться. Ему всё время себя держать в руках надо. А если однажды он не справится, сорвётся? Что тогда?
Я надула губы, обидевшись:
— Сам дурак. Я так считаю, если он её любит, то уж точно зла жене не сделает, будь он хоть волком хоть медведем. А если дурак, вон как тот же городничий, так и без когтей руку на женщину поднимет. Вот только, — я хихикнула, вспоминая боевую хозяйку трактира, — не всякая женщина терпеть станет.
— А если он случайно у всех на виду обратится?
— Будет, чем соседей стращать.
— По ночам в лес убегать станет?
— Главное, чтобы в лес, а не к другой бабе.
— Будет охотиться.
— И возвращаться с добычей — тоже дело полезное. Нынче шкуры дороги.
— А если цапнет во время перебранки?
— По носу получит.
Серый набрал в грудь ещё воздуха, нахмурил брови… но расплылся в улыбке и обнял меня.
— Фроська, ты чудо! Почему все не могут думать так же, как и ты?!
