– Ты ему доверяешь?
– Да, – твердо сказала Пенелопа. – Только не всегда следую. Как с Джеймсом. Инстинкты говорили мне, что будут проблемы, но он меня очаровал. Больше я такой ошибки не совершу.
Я рассмеялась.
– Мое нутро ничерта о людях не знает. Оно мне твердило, что все слова Колби – чистая правда. И с Крегаром то же самое.
Пенелопа тоже рассмеялась и сказала, что мне лучше лес слушать.
– Оно только раз не ошиблось, когда велело держаться подальше от Лайон, а еще лучше, бежать от нее, куда глаза глядят.
– Она жестокая, – покачала головой Пенелопа. – Рассказывали, что она была шерифом в одном городке к востоку от Вайт-Топа. В игорном доме стрельба начались, и случайно застрелили мальчика, который мыл посуду. Она того мальчишку в глаза не видела, но выследила стрелка до самого Кувер-Сити и прямо там, на вокзале его арестовала. Говорят, привязала его к лошади и тащила всю дорогу до Вайт-Топ.
Я сглотнула едкую желчь и дрожащим голосом спросила, выжил ли тот стрелок.
– После трехдневной скачки? Я слышала, что когда его отвязали и перевернули на спину, на нем ни клочка кожи не осталось. Можно было череп и ребра рассмотреть. Его кости оставляли борозды на дороге. Она всем рассказала, что с ним сделала. Родители убитого мальчика назвали ее героиней.
У меня задрожали руки, и я вцепилась в спиленную рукоять ножа.
– После того случая ее повысили, – сказала Пенелопа. – Она не остановится, пока не поймает Холлета. И бог знает, что она с ним сделает за убийство сына.
МЫ ДОБРАЛИСЬ до Такета на закате. Уставшие и голодные, без гроша в кармане, так что комнату снять и поужинать нам было не на что.
Из головы не выходила история про Лайон. Ее сына убил Крегар, но она-то думает, что я обо всем знала. Или помогала ему и смогу рассказать, где тело мальчика. Ее не переубедишь; оставалось надеяться, что сработает мой план, мой проклятый умный план, ради которого я стерла рукоять ножа в пыль. Черт, он должен сработать, потому что иначе мне придется убегать и прятаться до конца жизни. Мне просто везло – столько раз удавалось выбраться из переделок, но сейчас я чувствовала, что моя удача заканчивается.
Хотя здесь, в Такете, я немного выиграла время. Трудно было назвать его городом, но первое, что я заметила, – наших с Крегаром портретов не было ни на стенах, ни на столбах. Длинные руки Лайон не дотянулись так далеко на север. Пока. Через месяц, может, через два она сюда доберется. Потом мысли о ней и Крегаре вытеснила совсем другая тревога.
Мои родители. После стольких лет, стольких миль и стольких людей между нами мне было трудно поверить, что они так близко. Здесь, на краю мира, несколько домиков были зажаты между Ничем и Нигде. Разум подсказывал, что папа с мамой здесь. Мама писала, что они пойдут в Халвестон, а в конторе, выдающей разрешения, сказали, что они в Такете. Там не было документов об их смерти. Все указывало на то, что они здесь, но мое нутро сжималось, предупреждая: «Элка, не будь дурой. Такого везения не бывает».
Я смотрела на людей на улицах Такета. Вон та женщина, спящая на крыльце, может быть моей мамой. А мужчина, толкающий тележку, вполне может оказаться моим папой. Я ведь понятия не имела, как они выглядят.
Такет расположился вдоль излучины реки. Лесопилка, о которой говорил Марк, была на другом берегу – длинное приземистое здание. Громоздкий деревянный мост соединял две части города. Я слышала пыхтение генераторов и низкий рев циркулярных пил, распиливающих на доски прекрасные сосны. Конечно, людям нужна крыша над головой. А дом просто так, из одних желаний, не построить.
Такет состоял из кучки маленьких деревянных домиков и нескольких заведений – по одной штуке каждого. Один универсальный магазин. Одна контора, выдающая разрешения на добычу. Один скупщик золота. Одна гостиница. Один бар. Все были оснащены тяжелыми штормовыми ставнями и общественными убежищами на случай бури. Люди, будто тени, тихо сидели на верандах или в дверных проемах, дремали, прикрыв лица шляпами на ступенях бара. Над городом нависали тоска и безысходность, и казалось, под их весом он медленно погружается в землю.
Однако не все здесь были подавлены унынием. Несколько мужчин и женщин шагали по улицам с гордым видом – ну чисто петухи, хвастающие своими гребнями. Мы с Пенелопой заметили у них кое-что общее – все они тащили банки, доверху набитые блестящими золотыми комочками. Наверняка у всех тех парней, что сейчас глушили виски, раньше тоже такие банки были.
– Что они с этими желтыми штуками делают? – спросила я у Пенелопы. – Кто их покупает?
Пенелопа взглянула на женщину с банкой и поняла, о чем я.
– Точно не знаю. Слышала, на юге некоторые благополучные города отстроились и жителям нужны драгоценности.
При слове «драгоценности» у меня челюсть отвисла.
– Значит, весь этот пот и слезы ради пары блестящих безделушек?
– Блестящие безделушки и легкомысленные траты позволяют людям забыть о том, в каком мире они живут. Потому они такие ценные.
