— Что случилось? Нельзя ли завтра утром? — хотя и сонно, но испуганно спросил я — в моей советской голове немедленно запрыгали типичные для нашего воспитания мыслишки — кто и по какому поводу «настучал» на меня.
Алексеев полушутливо пригрозил:
— Я уже послал за тобой машину con un verdadero barbudo, armado hasta los dientest[15]
В посольстве меня ждал дон Алехандро с запотевшей ледяной бутылкой водки в одной руке и с газетой «Правда» в другой.
— Ну, посмотри, какой тебе подарок преподнесла последняя почта, — сказал он, усмехаясь.
Я раскрыл газету и сразу наткнулся на речь Шолохова, произнесенную им на партийном съезде, ту самую речь, которую я так ждал. Никакой защиты «Бабьего Яра» там и в помине не было. Были грубые казарменные остроты, вместо обещанного удара по бюрократии и шовинизму — мелкое личностное хамство, и что самое отвратительное — он обрушился с издевательскими нападками на наше поэтическое поколение, высмеивая наши литературные вечера, ни на одном из которых не был, оскорбительно называя читателей кликушами. Я остолбенело выпустил газету из рук.
— Как же так, — пробормотал я. — Ведь мне показалось, он был таким искренним со мной… На самом деле, значит, он был неискренен?
— Почему же он обязательно был неискренен? — спросил дон Алехандро. — Только у него их навалом, искренностей, и все разные. Целый пульт, на котором много-много кнопок. Когда выгодно, он включает нужную ему искренность, а выключает ненужную.
Такова была теория кнопочной искренности, поведанная мне доном Алехандро в Гаване 1961 года, когда я перестал верить Шолохову, но верил Фиделю, тогда еще молодому и обаятельному. Новый президиум из «ревизионистов». Среди других в нем были Аксенов, Вознесенский, я.
Хрущев зарычал:
— А где в это время была парторганизация?
Тут-то, дрожа от предвкушаемого разоблачительного оргазма, на трибуну полезли новые «автоматчики», что-то вопя об антипартийности Московской писательской парторганизации, осмелившейся осудить их, таких безупречных, таких незаменимых в «идеологической борьбе».
— Да разогнать надо такую парторганизацию, и все тут! — долбанул кулаком по столу президиума подзуживаемый со всех сторон Хрущев.
И что бы вы думали — разогнали, хотя это полностью противоречило уставу партии. Какие там уставы, какие законы… «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» — вот главный закон беззакония. Именно так расстреляли валютчика Рокотова, хотя по закону он не мог быть расстрелян, — закон переделали в соответствии с очередным «взбрыком» Хрущева.
Писатели-коммунисты в силу того, что по уставу они хоть где-то должны были быть на учете и платить свои партвзносы, становились на учет в ЖЭКах, а некоторые, сохранявшие чувство юмора, — в зоопарке, который был поблизости от Союза писателей. Через несколько дней после кремлевского совещания состоялось внеочередное собрание президиума писателей Москвы. На него приехал секретарь по идеологии МГК КПСС Кузнецов — снимать С. Щипачева. Ни Вознесенский, ни Аксенов на президиум не пришли: из нашего поколения был только я. Щипачев был смертельно бледен и неживым голосом зачитал заявление об уходе с поста председателя по собственному желанию. Я сказал, что буду голосовать за это только в том случае, если президиум в специальном дополнении выразит благодарность Степану Петровичу за его работу. Кузнецов нервно задергался, растерянно заелозил протезной рукой в черной перчатке по столу, — в обшем-то формальный, но все-таки существенный нюанс «вынесения благодарности», видимо, «наверху» не дискутировался. Кузнецова выручил своей предательской «интеллигентностью» Федин, бывший тогда председателем Союза писателей СССР.
— Ну зачем это надо, Евгений Александрович! — с увещевающей отеческой укоризной сказал этот эстетизированный лицемер, которого кто-то, кажется Олеша, метко окрестил «чучелом орла». — Такая подчеркнутая благодарность будет в какой-то степени даже бестактной, ибо она сама собой подразумевается.
Кузнецов восторженно застучал по столу черной перчаткой, раз и навсегда сжатой в боевой кулак.
— Вот видите, сам Константин Александрович говорит, чта выносить благодарность Степану Петровичу — это не что иное, как бестактность.
— Самая главная б-благодарность — она должна быть в сердце, Женя, а не на бумаге, — мягко пожурил меня частично детский писатель.
Я не сдавался, понимая, что все это циничная игра:
— Но почему то, что в сердце, нельзя выразить на бумаге?
Черный кулак Кузнецова застучал по столу уже угрожающе:
— Да потому что нельзя…
Щипачев, униженный всей этой «торговлей», прижав руку к сердцу, бросился к двери:
— Простите, мне дурно…
