С Шостаковичем на премьере Тринадцатой симфонии 1962 г
За то, что Шостаковичу помог сказать, что он хотел, и мне поможет Бог.
Давно не поет моя мама. Да и когда ей петь!
Дел у ней, что ли, мало, — где до всего успеть!
…Разглядывая встречных и дома, я зашагал счастливо и тревожно по очень важной станции — Зима
— Какая экскурсия?
— Я подрабатываю гидом. Извините, я спешу. Спасибо еще раз за книгу. — И она стремительно исчезла за поворотом улицы.
«Неужели я ее больше никогда не увижу?» — с неожиданным страхом подумал я.
На следующий день все петрозаводское турбюро ошеломленно прекратило работу, когда я позвонил и попросил домашний телефон гида, которая Маша, которая высокая и у которой голубые глаза.
Телефон мне сообщили, но оцепеневшим и почему-то даже как бы оскорбленным женским голосом, словно я кое-кого явно переоценил, а кое-кого явно недооценил.
Я позвонил Маше по междугородному набору из карельской деревушки, где был домик моего друга.
Трубку взяла ее бабушка и сказала, что Маши нет дома. Я спросил, когда она будет. Как раз в этот момент по местному радио в записи звучал мой голос, читающий стихи. Бабушка, одновременно слушая меня по радио и по телефону, несколько обомлела, подумав — не сходит ли она с ума. Тем не менее она, как старая большевичка, не растерялась и ткнула телефонную трубку внучке, которая на самом деле была дома, но, по тайному сговору с бабкой, пряталась от одного смертельно надоевшего ей обожателя, который и внушил ей неприязнь к поэзии тем, что обчитывал ее стихами.
Мы говорили с Машей долго, может быть час, но это был разговор скованный, как будто при нежелательных свидетелях. Так оно, кстати, и оказалось.
В середине разговора Маша почему-то меня спросила:
— А что вы думаете про американцев? Когда я смотрю их полицейские фильмы, американцы мне иногда кажутся очень тупыми…
— Да нет, американцы — они хорошие. Но у них есть то, что я называю «макдональдизацией культуры»… — сказал я, начиная важничать, распускать павлиний хвост, и закатил целый телефонный доклад про Америку — этак на полчаса и, как оказалось потом, в полную пустоту, ибо наши телефоны разъединили именно после фразы «американцы — они хорошие».
Впоследствии Маша иронически привыкла к тому, что ее телефон поставили на постоянное подслушивание, и злилась только на то, что это подслушивающее устройство то и дело невежливо ломалось, прерывая наши разговоры.
Наше первое свидание с глазу на глаз произошло в местном ресторане, находившемся в бывшем здании городской полицейской управы. Там был крохотный, с низкими сводами, похожий на монашескую келью кабинет на двоих, называвшийся «каземат», ибо именно в нем еще в царское время держали заключенных во время расследования. Здесь и произошел мой главный разговор с Машей.
Во всех других залах плескалось море разливанное водки, которую за стенами ресторана продавали только по горбачевским талонам, и центральный танцевальный зал был похож на дымящуюся кастрюлю, в которой бурлила переливающаяся через край сборная солянка торгового, приблатненного и комсомольского городского высшего света, приправленная «Ягодой-малиной», «Кудрявой рябиной», «Миллионом алых роз», а заодно и «фрейлехсом», который в России с удовольствием танцуют даже те, кто всегда готов при случае засучить рукава и «набить морды жидам».
А мы сидели вдвоем в «каземате», и я рассказывал этой двадцатитрехлетней девушке, о которой ничего не знал, всю мою жизнь.
Я рассказал, как потерял две мои любви и как сейчас пытаюсь спасти третью.
Я рассказал, как я мечусь из страны в страну, из города в город и как мне страшно, что меня никто не провожает, когда я уезжаю, и никто меня не встречает, когда я возвращаюсь.
И вдруг она просто и прямо сказала:
— Хотите, я вас провожу, когда вы будете куда-нибудь уезжать, и встречу, когда вы вернетесь?
— Хочу, — ответил я и поцеловал ее почти прозрачную руку, почувствовав губами, как бьются прожилки на мраморе.
А еще я спросил у нее:
— Посоветуйте, что мне делать сейчас?
И она сказала взросло и строго:
— Вы должны сейчас сделать все, чтобы спасти вашу семью. Иначе вы себе этого не простите. Если вам это удастся, я исчезну из вашей жизни навсегда.
Я сразу понял — это жена.
Ничего не зная о Маше, я придумал, что ей двадцать девять — тридцать лет, что она разведена и одна воспитывает маленькую дочь на маленькие деньги, но ошибся во всем.
Может быть, она показалась мне взрослей своих лет, потому что сразу поняла, как мне плохо.
В любви женщина всегда взрослей. В жене мы инстинктивно ищем вторую мать, ибо первую рано или поздно теряем.
Маша прилетела со мной в Москву на три дня, чтобы проводить меня в Испанию.
