Глядя на преобразившуюся Ашшу, я не могла понять только одно: почему создания, способные превращаться в такую-то жуть, считают опасной меня? Нечисть, блин. Волосы у меня красные. А у нее вон чешуя по всему телу.
– Яра?
Она еще и разговаривает.
Я промычала что-то малопонятное и продолжила сидеть на земле, опираясь о ствол березы.
Наверное, только сейчас, глядя на этот длинный чешуйчатый хвост я окончательно поняла, что все взаправду. Они все тут действительно оборотни. И выходцы – не просто напуганные звери. И вообще…
– Берн?
– Что?
– А оборотни пьют? В смысле, самогон или что-нибудь такое?
– Еловица есть, но женщины ее не жалуют.
– Почему?
– Крепкая очень.
– Вот и хорошо. Мне срочно нужен литр этой вашей еловицы. Буду мириться с действительностью.
Ашша растерянно переводила взгляд с меня на Берна, и между ее чуть приоткрытыми губами белели кончики острых клыков.
– Два литра, – исправилась я, решив, что распивать крепленые напитки со мной будет эта растерянная змеевица. В ее компании я не буду чувствовать себя совсем уж потерянной.
Наги, оборотни, странные шаги в темноте и порталы в другие миры… лучше бы светлячок был простым инопланетянином, честное слово.
Еловицей оказался ядреный самогон, настоянный на еловых шишках. Мне хватило всего двух стопочек, чтобы перестать печалиться и вырубиться счастливым, абсолютно пьяным человеком.
Зато на следующий день я страдала от головной боли, а не от осознания своей печальной участи.
Йола была человеческой женщиной.
Тридцать лет, ранняя седина, почти невидная в светло-русой, толстой косе, въевшийся в руки запах трав и тяжелый, холодный взгляд голубых глаз. Словно две льдинки на белом гладком лице, с единственной суровой морщинкой между прямых бровей.
– Чего тебе?
Грудной, сильный голос отдавался нервной дрожью в пальцы рук.
– Ашша послала, – стоя на крыльце ее дома, одноэтажного и маленького, находящегося на краю деревни, ближе всего к капищу, я уже жалела, что сама не послала змеевицу, когда узнала, что ей от меня надо, – за корзиной, мы в лес идем, травы собирать.
В доме Свера имелось множество корзин, разного размера и формы, но Ашше почему-то понадобилась именно корзина Йолы, будто других на свете не существовало. Это не выглядело странным, пока я не оказалась втянутой в эту подозрительную, нелогичную причинно-следственную цепочку. Но спорить с созданием, способным разорвать меня на мелкие кусочки голыми руками, было боязно, и я, без вопросов и возмущений, отправилась выполнять поручение.
Йола несколько мгновений молчала, смущая меня странным взглядом. Показалось даже, что она сейчас просто закроет дверь перед моим носом, и уйду я ни с чем, не имея понятия, как объяснять свой провал Ашше.
Но нет, знахарка отмерла и сухо велела:
– Жди здесь.
Я была рада остаться на улице, под теплыми лучами солнца, и не заходить в пропахший полынью полумрак ее домика. Это жилище, как и сама его хозяйка, вызывали безотчетный страх. Словно ничего этого на самом деле нет. Вернее, есть, но не здесь. В другом мире. За какой-то невидимой чертой. Словно что-то странное и страшное притаилось за тонкой завесой, готовое в любое мгновение атаковать, оплести липкой паутиной и утянуть за собой в холод и тьму.
Наваждение развеялось, стоило только Йоле вернуться. Помимо корзины, ручка которой была причудливо оплетена красной лентой, она протянула мне вышитую рубаху.
– Завтра Стеречень, – ответила она на незаданный вопрос, – вожак принесет жертву праматери, много духов слетится на свежую кровь, одень это, чтобы тебя не забрали с собой.
– Но…
– Ты не носишь оберегов, не заговариваешь беды и часто зовешь лихо, поднимаясь на башню, – она неодобрительно хмурилась, – удивительно как тебя до сих пор несчастья обходят стороной.
– Так я ж нечисть, – едко напомнила ей.
Йола покачала головой.
– Ты не нечисть, просто потерявшаяся девочка.
Ее слова должны были бы меня поразить – я привыкла к тому, что никто в деревне не видел во мне человека, и услышать это от знахарки было очень неожиданно – а вместо этого разозлили.
– Тогда почему вы меня в помощницы не взяли, если знали, что я человек? – жить в ее доме, выполнять поручения, терпеть этот сырой дух другого мира, тяжелый и почти невыносимый я не хотела и не считала важным знать причину, по которой она от меня отказалась, но все равно зачем-то спросила.
– В моем доме тебе не место. – грубовато отрубила она, негромко добавив: – Надень рубаху.
И эти последние слова, почти просьба, примирили меня и с непреклонностью ее заявления, и с закрытой перед самым носом дверью.
Прощаться со мной она не стала, но я не сильно опечалилась по этому поводу.
Стеречень… я толком и не знала, что это значит. Я и про мир этот почти ничего не знала. Не видела смысла спрашивать, а просто так никто не рвался меня просвещать.
Почему-то казалось, что чем больше я узнаю об этом мире, тем призрачнее становится возможность вернуться домой.
