Наста просила Меррель помочь ей выбраться из рабства, помочь бежать. Глупенькая! Она даже не знает, для чего у нее на шее это кольцо. Но даже если бы Меррель могла ей помочь – все равно бы ничего делать не стала. Ибо – карма. Нельзя нарушать естественный ход событий. Если Насте в судьбе написано быть рабыней – значит, так тому и быть. Попробуешь нарушить ход судьбы – получишь откат такой могучий, что лишишься не только жизни, но и хорошего посмертия.
В остальном – Наста была очень умной, развитой девочкой. Как оказалось, она хорошо танцует – показывала Меррель то, что умеет. И это было забавно и красиво.
Еще – играет на сквагге. Сказала, что ее учил папа, а еще – брала уроки у соседки, учительницы музыки. Точнее это была не сквагга, а нечто похожее (Наста объяснила, как она выглядит), но какая разница? Принцип игры один и тот же. Меррель принесла ей скваггу, и Наста на хорошем уровне спела какую-то песню на родном языке, а потом даже перевела ее на всеобщий. И Меррель песня очень понравилась. Что-то про то, как женщина просит своего любимого позвать с собой, и она уйдет за ним на край света. Меррель разбиралась в музыке, ее этому учили, как и всех адептов Храма, потому могла оценить умение девушки.
Как и Меррель, Насту совершенно не интересовал секс. Правда для Меррель он был не нужен потому, что она шла Путем Идеи, Насту же он просто не интересовал. Она считала, что ей рано думать об отношениях с мужчиной, что вначале должна «встать на ноги» (забавное выражение») и выбрать свою судьбу, а уж потом… Она даже не удовлетворяла себя с помощью рук, как это часто делают молодые девушки, не решающиеся лишиться девственности. Сказала, что лучше этого не делать, не пробуждать чувственность – и тогда секс тебе не будет нужен. Так ее научил один знающий человек. И Меррель была согласна с тем человеком. То же самое им говорили в храме: «
Меррель вздохнула, и повернулась на бок, закусив губу. Еще один день прошел. Послезавтра – аукцион, на котором Насту продадут какому-нибудь извращенцу, который превратит ее в животное, мечтающее лишь о том, чтобы доставить удовольствие своему хозяину. Меррель слышал, как об этом говорил Эдгель. Он ей рассказывал все, что с ним происходило за день – почти все. Как делятся новостями с любимой домашней кошкой, зная, что она никому и ничего не расскажет. Как Меррель – бессловесное животное в образе девушки.
Вздохнув, и с грустной улыбкой представив прекрасное, полное жизни лицо Насты, Меррель закрыла глаза и заставила себя уснуть. Она и это умела делать – за одиннадцать лет в Храме ее много чему научили. Хозяин не знает и десятой части ее умений.
***
Меррель всегда вставала с рассветом. Причесывалась, умывалась, принимала душ. Да, у нее в комнате был душ – одна из привилегий, доступных только избранным. Но Эдгель любил, когда от нее пахло только чистым тело, и он мог себе позволить такую роскошь, как проточная вода.
Потом Меррель шла в контору, заниматься бумажными делами. Отчеты, сводки продаж, перечень необходимого для жизни рабов, все было на ней. Она считала, рассчитывала, отчитывалась, и у Меррель всегда сходились все цифры. Она не воровала и не давала другим воровать. И Эдгель знал, что лучшего работника в его конторе – нет.
Может потому она до сих пор и жива? Сколько раз за пять лет он грозился убить, или продать в бордель «эту бесчувственную суку»? Раз в месяц – точно. А может и раз в неделю. Но не убил, и не продал. Он, конечно, мерзавец и человек с дурной головой, но все-таки не дурак. Меррель ОЧЕНЬ ценная рабыня. И точно не потому, что умеет ублажать мужчин лучше, чем самая опытная работница борделя. Шлюх в этом городе тысячи, а хороших, честных счетоводов – единицы.
Ближе к полудню в контору прибежал Эдгель – взмыленный, встрепанный. Он приказал, чтобы Меррель после обеда пришла к нему в опочивальню, заранее приготовившись к сексу. Ибо он не любит грязи. Меррель только поклонилась и вздохнула – все, как обычно.
