И снова их губы слились, а лодыжки ее ног плотно обжали его бока. И все-таки в машине тесно, но тем плотнее переплетение тел, короче, но глубже движения. Легкий запах бензина смешивался с ароматом, исходящим от нежной шеи под локонами волос, золотые с камушками сережки на ушах, оказывается, обладали вкусом гранатных зернышек, он слышал жаркое дыхание – все это усиливало брожение чувств, до неприличия обостряя желания. Но зачем сдерживать их, когда влечение взаимно, когда таинство освящено узами брака?.. Да и невозможно уже сдержаться, воронка, раскрученная чувствами, втянула в себя и эмоции, и тела. И машина закачалась в такт их мыслям и побуждениям…
А может, все-таки нельзя им? Узы брака скреплены административной печатью, но не освящены на небесах венчальной молитвой. Да, им нужно пройти обряд в церкви, сыграть затем вторую и главную свадьбу, начать жизнь заново. Но это будет потом, а сейчас им обоим и в грехе неплохо…
Машина качалась, колеса все глубже уходили в землю. Камышовые листья скользнули по стеклу, которое опускалось все ниже…
– Эй! – Гордеев с трудом оторвался от Леры, схватился за ручку двери, попробовал ее открыть, но не смог.
Оказывается, машина основательно погрузилась в болотистую землю, которая и заблокировала двери. Но машина уходила в трясину с уклоном вперед, и задние двери еще можно было открыть.
Гордеев рванул на заднее сиденье, открыл дверь, потянул на себя Леру, вытащил ее из салона. Под ногами хлюпало, качалось, но все-таки он снова сунулся в машину, забрал свои брюки, стащил с заднего сиденья сумку.
Лера смотрела на него большими глазами, она все понимала, но не знала, плакать или смеяться.
– Такого со мной еще не было! – засмеялся он, подсказывая настроение.
Машина медленно уходила в трясину, подминая под себя сломанные стебли камыша, вокруг нее растекалась вода, но Гордеев и Лера стояли на сухом. И смеялись, как чокнутые. Плевать на машину, деньги есть – расплатятся. Главное, с ними ничего не случилось. И не случится. Неприятности, связанные с прошлой жизнью, уйдут в небытие, а они останутся – вдвоем и вдали от всех. Плевать на весь мир, когда есть храм на двоих…
Вещи собраны, больничная пижама сдана, постель соберет санитарка – все, можно уходить. Сотников тоскливым взглядом обвел палату, вздохнул и повернул к выходу. Вряд ли он сожалел о расставании с больницей, скорее всего, его терзала мысль об одиночестве. Жены у него нет, друзья все заняты – некому забрать его из больницы. А встреча с господином Гордеевым радовать его никак не могла.
А именно Гордеев и стоял в дверях, с недоброй усмешкой глядя на него. Он пришел поговорить со следователем, еще чуть-чуть, и не застал бы его уже, пришлось бы узнавать домашний адрес, а это не просто и даже унизительно.
– Гордеев? – Сотников смотрел на него с оскоминой.
Не рад он встрече, но вряд ли ему страшно. Охраны у него нет, сам он еще слаб, но не боялся он опасного, как подсказывал ход следствия, гостя.
– Узнал? Может, я тебе, Георгий Андреевич, во сне снился?
– Много чести!
– А то вдруг я стрелял в тебя.
– Ты?.. Может, и ты.
– Вершков должен подъехать? – спросил Гордеев.
Сотников покачал головой.
– Сам как-нибудь?
– А ты за меня не переживай…
– Если не боишься, могу подвезти.
– Я?! Боюсь?!.. – усмехнулся Сотников.
Следователь пожал плечами, в принципе, он не против, хотя и не совсем за. Погода на улице неважная, дождь грибной льет. Холодно, мокро, неуютно, когда осень дождями стучится в окно.
Они спустились вниз, Гордеев открыл дверь, приглашая Сотникова занять место, сумку с вещами поставил в багажник. Сел за руль, стряхнул с волос капли, тихонько фыркнул, насмехаясь над немощностью дождя. Вроде бы и льет за окном, но до нитки не промочил.
– Как самочувствие, Георгий Андреевич?
Он вставил ключ в гнездо, выжал педаль тормоза и нажал на кнопку «пуска». Двигатель завелся, уютно зашелестел.
– Ну, если выписали, то неплохо.
Гордеев спросил адрес, выстроил в голове примерный маршрут и, махнув рукой на услуги навигатора, стронул машину с места.
– Так ты же вроде сам попросился…
– И что? Было бы плохо, не выписали бы.
– В санаторий поедешь или как?.. А то работы много, меня вот сажать надо.
– Ну, если ты хочешь…
– А у нас что, по желанию сажают?.. Или за мной ничего нет?
– Ясности пока нет, – уклончиво отозвался Сотников.
– Какая может быть ясность, когда ты туману напускаешь?.. Я слышал, Вершков не настаивает на виновности Насыра? С чего бы это?
– А не слишком ли много вопросов?
– Много. Много вопросов накопилось. Столько же, сколько проблем. А я сидел, молчал, ждал. Как дурак. А надо было всего-то Вершковым заняться, с другом его поговорить. С другом, который вас на меня натравил. Или не было такого?
– Кого это вас?
– Тебя и Вершкова. Вы же копнули на меня, дела мои подняли, двести тысяч с меня сняли. А кто вам эту идею подсказал? Тебе – Вершков, а ему – его дружок. Дружок этот хотел, чтобы меня посадили…
– Какой дружок, я тебя не понимаю?
– А ты не знаешь? Вершков тебе ничего про своего старого друга не говорил? Раскатов его фамилия, Рома зовут.
