Варвара и Сильверман наперебой рассказывали о концертах в «Мастерской», о поездках на гастроли, о выходках Лили, о новых женщинах музыканта по имени Сеня Паприка. Я смотрел то за окно, то на строгий профиль возлюбленной и все пытался понять, отчего вдруг Варвара, суровый моралист, за несколько мгновений, точнее за несколько нот напрочь отказалась от своих приговоров. Много раз приходилось мне слышать рассказы о Лиле, которую Варвара считала вздорной скандалисткой, несправедливой особой, то и дело оскорблявшей и Варю, и все семейство Ярутичей. Еще десять минут назад моя подруга смотрела на Сильвермана как на воплощение всех отвратительных качеств, присущих мужчинам. А теперь, сам того не ведая, циник Сильверман оказался вестником юности, бурной весенней глупости давних лет, прежних волнений, минувших открытий.
И уже не важно было, что говорил этот человек пять минут назад и кем стали за годы он и сама Варвара: сейчас им пел голос из канувших времен, из тех Вяхирей, какие уже не вернуть, пел о той Варваре, по которой нынешняя успела порядком соскучиться.
Утром, оглядевшись по сторонам, Крэм сказал: пока здесь гостит Роман, нужно разговаривать с ним, вытаскивать из него советы, а еще лучше – завербовать для будущей работы.
– Если он придет сам, за ним приедут его богатые буратины из нефтянки. Готовьтесь к беседе.
Возвращаясь в номер, я двинулся в обход домов. Небо пряталось за овечьим занавесом, и только над Субазио тучи кое-где приподнимались, так что театральные лучи холодного солнца освещали зеленые уступы, точно сцену божественной пьесы – без героев, без действия, без единого звука.
Сильверман спал до трех часов пополудни, потом уехал в Перуджу, не сказав никому ни слова. Тем временем пришло очередное письмо от Артемия Тархова, посвященное Трусодерзу. Это было тридцать четвертое или тридцать пятое письмо о Трусодерзе, который прежде назывался «Бояк-смеляк». Поначалу меня удивляло, почему нужно вести столь долгую переписку о таком сомнительном предмете. Мое удивление увяло на пятом письме, злоба – на девятом, а после двенадцатого я ощутил холодный интерес исследователя, который пытается вычислить период полураспада какого-нибудь инертного газа. Если, конечно, у инертных газов есть период полураспада. Если же такого периода нет, то это еще больше напоминает тридцать пятое письмо про Трусодерза, он же Бояк-смеляк.
Артемий Тархов, человек лет двадцати пяти, работал у Крэма кем-то вроде архивариуса. Крэм ежедневно разговаривал с ним по телефону по три-четыре часа, Артемий стенографировал разговоры и собирал из них архив. Это был бледный, робкий, всегда немного растерянный юноша, страшно боявшийся любых разговоров. Удивительно, что именно разговоры составляли предмет его работы. Возможно, тем самым профессор пытался отучить Артемия от страха.
Крэм был неотступным личным богом Артемия Тархова – заступником, подателем благ, грозным судией, скорым на расправу. Он платил Артемию мизерную зарплату, но не заставлял ездить на службу, порой на неделю забывая об Артемиевом существовании и почти никогда не проверяя результаты его работы. При этом Артемий всегда был на подозрении: проверять Тархова Крэм не собирался, но заведомо был уверен, что его обманывают.
У Артемия лицо широкое, простодушное, он может неделями ходить непричесанный, в одной и той же кофте, в одних и тех же разбитых ботинках. Его дыхание затруднено волнением – а волнуется он всякий раз, как приходится с кем-то заговорить. Слова сплющиваются в гортани, он не может их вытолкнуть, и пробка из слов не дает ему дышать. Когда Артемий Тархов спокоен, он похож на слабоумного, глаза сонные, рот приоткрыт. Однако у него острый ум, он чрезвычайно начитан, а по части богословия и поэзии может по праву считаться одним из лучших знатоков наших дней.
Он едва переносит свою работу – потому что никогда не может толком понять, чего от него хотят, – и панически боится ее потерять. За годы, проведенные с Вадимом Марковичем, он уверил себя, что никто другой не станет его терпеть, а потому мирится и с крошечной зарплатой, и с раздражением начальника, и с невнятными заданиями. От страха лишиться работы Артемий перестает соображать и потому делает все из рук вон плохо, хотя и старается.
Именно в этих непроходимых зарослях противоречий родился Трусодерз, он же Бояк-смеляк. Если бы я услышал словосочетание «бояк-смеляк» три месяца назад, то просто посмеялся бы. Теперь мне не до смеха. Вадим Маркович вывел теорию о том, что крайние состояния человека взаимосвязаны и взаимообусловлены. Гневаясь, человек оказывается заперт внутри гнева, точно в тюремной камере, и ему в голову не приходит, что вскоре он успокоится, станет мягким, благостным, не обращая внимания на то, что прежде его вывело бы из себя. Гнев и благодушие – две точки на американских горках. Поскольку они друг от друга максимально отдалены, как бывают отдалены противоположности, из одной точки не разглядеть другую. Но если помнить о свойствах аттракциона, можно предвидеть, что одно состояние обязательно сменится другим.
