Потом пошли фотографии росписей патриаршего подворья, дома приемов представителя президента, дома отдыха Совета Федерации. Варвара продолжала улыбаться, но природа ее улыбки переменилась: теперь это была улыбка экзальтированной учтивости. Не то чтобы все эти пророки, ангелы, витязи были нарисованы плохо, отнюдь. Ни одного правила художник не нарушил: отличная лепка лиц, тел, складок одежды, гармония цвета, безупречная перспектива. При этом во всех фигурах, позах, жестах была неживая величавость, приторная патетика. Как если бы конфетную коробку сделали скинией, заставили ее целовать, падать перед ней на колени. Это не были образы веры и адресовались они не к вере. Все эти пророки, апостолы и святые говорили: вы находитесь в храме государственного значения, ведите себя благоговейно.
Варвара, видя каждый новый снимок, произносила «да!» или «о!», я умолк. Но Кирилл, кажется, не замечал этих перемен. Дирижируя бокалом рапаче, он весело рассказывал о звонке из управления делами президента, о встречах с сенаторами, о сожалениях патриарха, мол, надо было обратиться к нему, Кириллу, – сколько всего можно было сделать по-другому! Возможно, именно благодаря таким рассказам Крэм и пригласил Кирилла в Эмпатико. А еще благодаря неистребимому дружелюбию Виноградского, способности быть легким человеком, очаровательным собеседником. Кирилл из тех людей, которые умеют в считанные минуты подружиться, а дружеское расположение – главный капитал. Стал ли Виноградский от таких мыслей менее интересен и симпатичен? Вовсе нет. Если вокруг тебя теплеют люди, мысли, чувства – ты талантлив. Таланты меня покоряют, этот – в числе первых.
– За самого красивого в мире декоратора! – провозгласил Вадим Маркович, и все, кроме Лиды Гапоевой, посмотрели на Варвару.
Лида Гапоева, поставив бокал на стол, захлопала в ладоши.
Виноградские уезжали ночью, мы попрощались, обменявшись адресами, рукопожатиями и поцелуями.
– Какой он милый! – сказала Варвара, проходя по ночной террасе; через шаг каблуки ее подламывались, она всплескивала руками и говорила «ох». – Не знаю, как теперь буду без него.
– Но работы у него…
– Ох! – выдохнула Варя, хотя каблук у нее не подламывался.
Еще два часа она советовалась по телефону с Ольгой и Николь Григорьевной, соглашаться ли на работу. Из этих разговоров, под которые я и уснул, становилось понятно, что решение Варвара уже приняла, а совещание с родственниками нужно для того, чтобы семья смирилась с уже принятым решением.
За завтраком было совсем мало людей, и Крэм приуныл. Ему необходимо поддерживать вокруг себя высокий уровень людского шума. Может, именно поэтому он предложил съездить в Ареццо на блошиный рынок. Я решил остаться в усадьбе, и это был лучший день итальянской поездки, потому что иногда безлюдье – прекрасная возможность для человеколюбия. Поднимаясь по крутой горной тропе, я видел, как близко пасутся крутолобые облака, как пестры заплаты наделов на склонах соседних гор, пил сухой радужный воздух. Когда мне хотелось петь, я пел, когда хотелось остановить время, застывал и упирался взглядом в какое-нибудь деревце. А ведь где-то здесь в рубище из грубой мешковины мог пройти и веселый святой, тощий, как скелет, брат птиц, цветов, солнца и волка.
Вернувшись в Эмпатико, я скучал по Варе. Потому что когда Варя рядом, по ней не соскучишься.
С отъездом Лиды профессор сник. Часами мешковато сидел у погасшего камина, уставившись в одну точку, на вопросы не отвечал или отвечал коротко, с неудовольствием. Он постарел лет на десять, а вместе с кажущимся возрастом набрал старческой капризности. За столом молчал, и чем больше пытались его развлечь, тем угрюмее он становился. Трактор притих, албанцы перестали перекрикиваться, немногие оставшиеся обитатели Эмпатико разбрелись по своим комнатам.
После обеда переменился ветер. Он рвался из низин к горе Субазио сквозь оливковые рощи, бодал стены и так тряс окна, что тряслись заодно и мы. Эмпатико зашумело, наполнилось движением, я собственными глазами видел, как от пинков сильного воздуха по дорожкам катится мелкая щебенка. За этим гулом никто не расслышал, как в поместье въехал микроавтобус, попетлял по склону и причалил к гаражу.
Мы работали в коттедже. Варвара, сидя на корточках, наносила разметку узора на новые наличники, а я описывал топ Эквилибр. Описание выходило не менее кудрявым, чем Варварины узоры.
– Не загораживай мне тень! – с натугой ворчала Варвара, когда я вставал из-за стола.
