Уличение во лжи сделалось самым враждебным поступком, особенно если уличающий и уличаемый были согражданами. Скажи я Алексею, что гуманитарная помощь может оказаться не вполне гуманитарной и не то чтобы помощью, услышал бы горячий упрек в нежелании помочь голодающим и лишенным крова. Такой упрек был бы не лишен оснований, равно как и мои сомнения, поэтому я сказал:
– Знаешь, у меня под Киевом родственники. Сестра моего деда, ее сын дядя Коля и их дети, а теперь еще и внуки. Моей матери оттуда приходят открытки – на Восьмое марта, на день рождения, на Новый год.
– И чего? – спросил он с вызовом.
– А еще я помню, как приезжал туда, как мы собирали лещину и катались вместе по песчаным откосам. Знаешь, как веретенца. Или как маленькие бревна. Это было счастье.
Он промолчал. Возможно, по той же причине, по какой я не стал высказываться о гуманитарном конвое. Покидая кафе, мы оба, кажется, чувствовали, что и надо бы договорить, но сейчас из такого разговора ничего не выйдет. Алексей сказал, что спешит, мы попрощались и зашагали в разные стороны.
Как получается, что какой-то из дней становится первым весенним? Уже случались весенние обманки и западенки в феврале, даже в январе, сразу после Крещения. Но каждый год с одного какого-то дня начинается неотменимая, безостановочная весна. На дотлевающих сугробах темной кольчугой поблескивает ледяная корка. Вдруг слишком заметно блеснет в ярком небе пролетающий самолет – точно это твоя личная первая ласточка. Воздух обретает вкус и запах, а к тебе возвращается радость ко вкусам и запахам. Но главное – этот гул вокруг. Точно в ушах отложило, и ты слышишь миллионы вестей из всех слоев воздуха, звуки земли, звуки воды. Идешь, глядя на пегие проплешины холмов-ложбин, и сразу ждешь – вот здесь будет молодая трава, отсюда брызнут цветы, если не прямо сейчас, то через минуту.
В Италии уже и ждать не надо, там вот-вот зацветет вишня, а поля зелены не первую неделю. Давно бегут ручьи, на большинстве деревьев проклюнулись листья, а на юге уже кудрявится солнечная стружка жаворонкова пенья. По-итальянски жаворонок – альёдола. Надо прощаться, пора забывать. Звонили из Эмпатико, сказали, что Варварины билеты снова сдали и перенесли отъезд еще на два месяца. От нее, как и прежде, ни слова. Моей гордости навсегда не хватило. Никогда не хватает. Я снова писал и звонил Варваре, сначала в легком тоне, словно ничего не произошло, словно не было двухмесячного молчания, потом жалобно, затем с возмущением. Это я, отказывая себе в необходимом, возил ее в путешествия по всему миру! Это благодаря мне она сейчас находится в Италии! С чего она взяла, что со мной можно обходиться так бесцеремонно? Я уже забыл, что недавно считал Варварино пренебрежение прекрасным поводом для расставания.
И все же в глубине души я знал, что любая жестокость, которую можно ожидать от моей бывшей (бывшей?) возлюбленной, изначально мной допущена и прощена. Я уже простил ей столько непростительного, что трудно вообразить ту степень безобразия, которая стряхнет с меня завороженность всеми Варвариными стрекозами, былинками, персидскими узорами и волчьими песнями. Ненавижу себя, ненавижу любовь! Если можно назвать любовью такое разрушительное недовольство. Возможно, то, что я кое-как мирюсь с собой, как раз означает «возлюбить ненавидящих себя»?
Кружева льда по краю обрушенных луж. Город – огромный зал ожидания, наполненный светом и гулом. Кто-то кого-то встречает, кто-то собирается в дорогу. А я-то что здесь делаю?
Позвонил Ольге. Ольге нельзя звонить слишком рано: просыпается она часа в два-три, потом долго еще не поднимается и смотрит на птиц. Окно в спальне всегда приоткрыто, на подоконнике горкой лежат подсолнуховые семечки. Ольга уверяет, что
Слеток на что уж маленький, а какой смышленый – не огрызается, не спорит: мол, а чего собаки тогда лают во весь голос? Ходит аккуратно, ест вполголоса. Может, кто-то не поверит Ольгиным рассказам, а я вот верю. И в то, что дятел ест на цыпочках, и в собак, поющих хором. А если Ольга расскажет, что ее лягушки по утрам чистят зубы (себе или самой Ольге), я первый восхищусь рассказом.
Долгие гудки. Сначала радуешься, что нет ответа, потом, естественно, начинаешь думать, что с тобой не хотят разговаривать. Через час Ольга звонит сама. Весна начинается, говорит она, скоро будет много работы: раскутывать деревья, открывать розы, высаживать гортензии. Как они справятся без Варвары? А она не звонит, не отвечает на записки, в своем репертуаре. Мы уже проходили такое не раз, говорит Ольга. Если Варя давно не говорила с матерью, странно было бы ожидать, что она успела поговорить с ней обо мне.
