Он не знал, что подобные операции проводятся на четвертом курсе в обязательном порядке, после первых «офицерских» инъекций. И никто из офицеров не позволит себе рассказать курсанту заранее, что его ждет. Стыд — великий стимул. Но злорадство — величайший.
Если меня, то и других — тоже.
Кроме того, однажды и нас пригласят в «туристы».
Природа смеха — единственное, что непостижимо во Вселенной.
Господин Х хохочет, видя старушку, упавшую в лужу. Господин Y всплескивает руками и кидается на помощь. Вечером господин Y смеется над проделками Мистера Колено из шоу Барри Робустера. Господин Х угрюм и раздражителен: Мистер Колено выводит его из себя. Выключив опостылевший визор, господин Х читает «Вверх по эскалатору» и периодически улыбается тонким шуткам лорда Априори, главного героя романа.
И господин Х, и господин Y смеются, когда их щекочут.
Мы кричим: «За что?» — когда приходит беда. Спрашиваем «Почему я?» — когда судьба поворачивается задом. Возмущаемся: «Что за бред?» — оказываясь перед выбором. Все эти вопросы риторические, они не требуют ответа. Ответа требует один-единственный вопрос: «Почему я смеюсь?» И, как следствие: «Почему не смеешься ты?»
Задайте этот вопрос.
Если у мира есть создатель, он рассмеется вам в лицо.
— Ее звали Настасьей Егоровной, — говорит дед.
— Кого? — не понимает Марк. — Медведицу?
— Нет, дрессировщицу. Если с фамилией, то Настасья Егоровна Рябушинская. У них на Сечене в смысле имен полный швах. Пока запомнишь, мозги сломаешь. А медведицу звали просто Машкой.
— Ну и что?
— Ничего. Работали близнецами: Настасья Егоровна и Машка. Обе в сарафанах, на головах — кокошники. Бусы, серьги, вязаные шали. Настасья Егоровна была женщиной видной, фактурной. Любить — не перелюбить. Но рядом с Машкой… Ты когда-нибудь видел самку кодьяка?
— Нет.
— Тебе повезло, парень. На задних лапах — метра три, честное слово. Триста килограммов любезности. Говорят, медведи-кодьяки плохо поддаются дрессуре. Ну, не знаю. Машка была чудом. Главное, не давать ей лизаться…
Марк злится.
Дед говорит не о том.
Два месяца назад сенат Великой Помпилии принял решение лишить гард-легата Тумидуса, Маркова дядю, расового статуса. В семье Тумидусов ждали, что триумвират диктаторов — вершина исполнительной власти — наложит вето на решение сената. Ничего подобного: триумвират одобрил единогласно. Отец Марка принял это, как катастрофу. Подписал отречение от брата. Заставил маму подписать тоже. Взял месячный отпуск: ему было стыдно показываться на работе. Стыдно за брата-изменника. Марк устроил отцу скандал. Отрекаться от дяди отказался наотрез. Кричал, что Помпилия еще поймет, кого лишила статуса. Еще на коленках приползет… Отец дал Марку пощечину. Марк взъярился и улетел к деду. Второй день он ждал, что дед вступится за сына, наказанного по ошибке. Сын все-таки. Старший. Герой, боевой офицер. Первопроходец-коллант. Гордость семьи — не позор, а гордость!
А дед болтает о какой-то медведице…
— И вот приходит Настасье Егоровне приглашение. Не куда-нибудь, а в Раменглоу, к его святейшеству патриарху Олоферну. Выступать надо на площади святого Глио, перед собором Тысячи Лиц. Патриарх намерен смотреть на Машкины фокусы с балкона. Гонорар предложили — ого-го! Прилетела Настасья Егоровна в Раменглоу, поселилась в отеле, ждет. Машке отдельный номер забронировали, с ионным душем…
Марк жалеет, что Пака нет. Карлик всегда умел поднять ему настроение. Уж Пак точно бы навел деда на правильный, нужный разговор. Но коротышка-акробат умотал принимать лошадь. Время от времени дед брал лошадей на выездку и дрессуру. Дедова школа славилась у цирковых, недостатка в заказах не было.
Марк садится на перила, как делал Пак.
Он зол, как тысяча чертей.
— За день до представления являются в отель телохранители его святейшества…
