— Добро пожаловать! — вскрикнул он, встречая Яковлева, с которым охотно отводил душу, как он выражался. — Сегодня, кажется, у меня, кроме вас, никого не будет. Да оно и кстати! Мне сегодня так горько, что, пожалуй, я не в состоянии был бы читать свою оду. Не всегда можно восхвалять и радоваться, а чаще приходится жить в печали! Сегодня же я лучше расположен выпить и залить досаду! Выпьемте вместе!
— Нет, зачем же? — отказывался Яковлев. — Я бросил эти привычки с переездом в Петербург. Сегодня же надо бы особенно избегать этого, — уговаривал Яковлев, который не любил этого настроения у Ломоносова и знал, как оно вредило его здоровью и мешало ему работать.
— Зачем пить! Ведь это лишнее! — возражал он хозяину.
— Разве может это быть лишним в стране, где вас прохлаждают более двадцати градусов мороза? Вино согревает кровь, даёт ей должное движение! А чем был бы мир без движения? Его бы вовсе не было… Не отказывайтесь, — предлагал снова хозяин.
— Лучше не станем пить, право, будет лишнее… — повторил Яковлев, желая напомнить хозяину, что и так уже заметно, что он силился забыть свои огорчения, запивая их.
— Нет, это неизбежно у нас, когда в русской Академии наук сидит столько немцев! Они задерживают ход русскому человеку своею ненавистью к нему. Да! Не дают места прирождённому русскому человеку! — воскликнул Ломоносов, энергично ударяя себя в грудь. — Мне легче было бы жить с моржами, оставаться у Белого моря, на родине. Либо их уж туда отправить! Нам нужна русская наука, а они и нашу русскую историю переделывают на немецкий лад! Как же не пить тут с горя? Да и никто не придёт ко мне сегодня…
Но Ломоносов едва успел выговорить последние слова, как послышался стук у наружной двери, ведущей в его квартиру с улицы. Жена его поспешно вышла на стук этот из соседней комнаты. Эта скромная, нетребовательная подруга его жизни, на которой он женился во времена своего студенческого труженичества за границею, куда он был послан для обучения наукам, когда в нём были замечены особенные способности, — эта добрая, простая по привычкам женщина много вытерпела вместе с ним во времена его бедности и теперь часто брала на себя обязанности прислуги. Она вышла отворить дверь на лестнице. В передней послышался говор, и вслед за тем в комнату вошёл красивый молодой человек в шитом золотом, придворном кафтане и с напудренными волосами. Его живые глаза, высокий, открытый лоб, тонкий нос с едва заметным горбом на нём, особенно же приятное выражение всего лица тотчас обращали на него внимание всех, кто в первый раз встречал его. Но Яковлев не в первый раз видел это лицо и часто встречал его; он знал, что это был молодой Шувалов, ум и образование которого имели для него большое значение при дворе. Яковлев почтительно приподнялся со своего места и встретил его с поклоном. Но другой господин, вошедший вместе с Шуваловым, одетый в такой же богатый кафтан, весь вышитый золотом по краям и на рукавах, был совершенно незнаком Яковлеву и сразу не понравился ему гордым и чопорным видом.
— Ах, ваше превосходительство… — проговорил Ломоносов, обращаясь к Шувалову и с трудом приподнимаясь с места.
— Без чинов! Сидите… — сказал ему почтенный гость, внимательно посмотрев на него и живо оглядывая всю комнату. — Сидите, сидите… — повторил он с лёгкой улыбкой.
— Иван Иванович!.. — заговорил Ломоносов, собираясь сказать что-то, как бы извиняясь.
— Без церемоний, — перебил его снова Шувалов. — А, а… Яковлев!.. — проговорил он, кивнув головой артисту.
— Неужели актёр Яковлев? — живо спросил другой господин, сопровождавший Шувалова. — Вот рад встретить! — продолжал он, подходя к Яковлеву без малейшего поклона и рассматривая его, нимало не стесняясь и говоря: — Никогда ещё не видел актёра не на сцене, — так и кажется, что ты нам что-нибудь сыграешь!
Яковлев молча поклонился человеку, смотревшему на него как на зверя, вывезенного из далёких стран.
— У нас и тут сцена! — раздражительно проговорил Ломоносов. — Разве это не представление? — продолжал он, подмигнув Яковлеву. — В мире, знаете, где жизнь — там и сцена и представление.
Шувалов улыбнулся своею тонкою улыбкой; сопровождавший его господин продолжал наивно улыбаться с удивленьем.
— Право? — спросил он. — А ведь, пожалуй, случается. Любо, право, занятно видеть, как вы, учёные, живете и говорите у себя дома.
— Да-а-с! Почти как все люди! Как вам кажется? А то как те люди, что видели что-нибудь на своём веку, чему-нибудь понаучились! Вот вы… в чужих краях изволили…
— Полно вам, Ломоносов, — перебил его Шувалов. — Что терять время, прочли бы нам что-нибудь!
Шувалов спешил перебить Ломоносова, зная его привычку выпускать когти, когда он был чем-нибудь раздражён, а такое расположение было теперь очень заметно. Шувалов знал, что сопровождавший его богатый вельможа никогда ничему не учился и в последнее время числился в отпуске и проживал в своей далёкой вотчине.
— Простите! Читать сегодня не могу! Измучен сегодня! — извинялся Ломоносов. — Да теперь и поздно, ничего не успеем прочесть…
