Прибрежье Днепра и далёкие степи начинали оживать и зеленеть с приближением весны. Зеленели беспредельные степи, будто спешили в краткий срок перемирий одеть себя свежей травой и всюду выползающими весенними цветами. На скатах холмов, в каком-нибудь овраге, выходил пригретый солнечным жаром
В сёлах около Чигирина люди начинали копать и сеять в огородах, не осмеливаясь сеять в полях, не надеясь, чтобы посеянное успело вырасти, прежде чем появятся новые полчища басурманов, яростно вытаптывая всё лежащее на пути их. В небольшом хуторе, в нескольких вёрстах от Чигирина, около речки Янычарки, виднелись белые казацкие хаты, обсаженные кудрявыми, очень молодыми вербами, только что развернувшими свой лёгкий пушок. В одной из белевших хат на крыльце, выходившем в огород на берег речки, сидел седой Пушкарь. Полулежа, он в ленивой позе опирался на ступени крылечка локтями длинных рук и курил свою люльку. Подле него сидел Волкуша, и весело блистали глаза его, глядя издали на молодую жену, работавшую в огороде. Около гряд с заступом трудилась старая Олёна, и Гарпина стояла подле неё в нарядной, вышитой красными и жёлтыми узорами сорочке и пёстрой узорной запаске. Шея её была обвешана монистами и мелкими кораллами; на голове блестел шитый очипок, под которым спрятаны были её тяжёлые волосы. Сама она весело оглядывала свой наряд молодицы, недавно надетый ею после девической одежды. Обе женщины весело переговаривались, и звонкий смех Гарпины раздавался в вечернем воздухе над водой. Рядом шли другие огороды, и в них также слышались голоса женщин, да раздавался рёв коров, гоготанье гусей; и всё походило на мирную обыкновенную жизнь, мелькавшую теперь изредка перед людьми между набегами и бессмысленной резнёй враждующих племён и, вызванными интригами Польши или самого казачества, татарами.
Гарпина повернула голову в сторону крылечка, где послышался говор.
— Погляди-ка, тётка, сидят наши казаки як панычи! — говорила она старой Олене, глядя на Пушкаря и Волкушу, и тёмные глаза её искрились весельем. Но Пушкарь вдруг нахмурил брови, уставив глаза на дальний открытый горизонт по ту сторону речки Янычарки. Там, в свете заходящего солнца, расстилалась зелёная весенняя степь, с курившимся по ней синеватым вечерним туманом. Тишина была в пахучем воздухе; ясно слышалось щебетанье первых весенних травничков, как ни тихи были переливы их нежных голосков. Но не степью любовался Пушкарь, всё больше и больше нахмуривая брови и вперяя пронзительный взгляд к самому горизонту.
— Эге! — воскликнул он вдруг дико. — Гляди-ко, Волкуша, е что там?.. — Он указал Волкуше вправо, на восток, где вдали, взбираясь на холмы, тянулась тёмная линия, похожая на обоз; но линия всё расширялась, принимая неправильные формы, что придавало ей в опытных глазах Пушкаря тревожный, роковой признак.
— Чи то обоз… — сомнительно проговорил Волкуша.
— Та ни! Се бегут… — уверенно воскликнул Пушкарь. — Бегут свои, казацкие люди, — говорил он, вглядываясь в только ему известные признаки. — Чи от русских, чи от турок? — говорил он, вдумываясь. — То з моря с Умани бегут от турок! — решил Пушкарь.
— Ой лишенько! — взвизгнули женщины, кидаясь к ним с распростёртыми объятиями.
— Що ж нам робити?! — вскрикивали они.
— В Чигирин ехати жинкам? — спросил Волкуша.
— Ни, — решил Пушкарь, — в Чигирин же и турки идут к Дорошенко. А к днепровской пристани, кажут, русское войско прийде, подмога пришла из Москвы! А вот что треба робить: на Янычарке есть така пустка в глубоком овраге, так что туда каянные не спустятся, там жинкам спрятаться треба…
— А ты в Чигирин? — спрашивала Гарпина Волкушу.
— Та нам треба к Дорошенку, — кричал Пушкарь, — а вас треба сховати со всим скарбом! Зарас, Осип! Швыдче, Волкуша…
Через полчаса семья Пушкаря, пользуясь сумерками вечера, скрылась из посёлка в небольшой тележке с необходимыми запасами; Волкуша провожал их на казацкой лошади верхом; перепуганные женщины тяжело вздыхали и плакали. Гарпина ломала руки, жалостно взглядывая на Осипа Волкушу.
— А Василь-то, Василь! Где он теперь сховается? — шептала Олёна. — Як я его отпускала, то говорила ему: смотри ж, живой приходи! Чтобы моя работа не пропала, что всю зиму пряла я та вязала тебе чулки красные! И сама красила… так ты принеси ти чулки ко мне, — сообщила Олёна Гарпине свой завет, сделанный ею Василю.
