— Да, государь! Много ему благодарна и молю за него Господа за то, что открыл Симеон Ситианович свет очам моим своим учением! — говорила царевна Софья, перебирая книги.
Она нашла между книгами царя «Беседы Иоанна Златоуста», переведённые с греческого языка. Прочла заголовок книги: Василиологион, сборник историй о царях: «персоны Ассирийских, Перских и Греческих и Римских царей», как гласил заголовок книги,
— Мы все с благодарностью чтить должны Симеона Ситиановича, — говорил царь Фёдор, пока сестра его рассматривала книги, — учит он легко, словно забавляет ученика; а сам он много трудится; он составил столько книг, из них же каждый, когда прочитает их, узнать может много полезного, чему не учился, в ребячестве быв.
— Вся жизнь его обращена на пользу людям всем, — подтверждала Софья похвалы брата Симеону Полоцкому.
— Он же советует и нам, — продолжал Фёдор, — устроить школу для детей боярских и духовных лиц, чтобы могли они учиться языку греческому и другим наукам.
Царевна внимательно слушала речи брата и, развернув стихотворный сборник Симеона Ситиановича, прочла несколько отрывков из его вирш своим звучным и сильным голосом, причём яркий румянец от смущения и удовольствия разлился по её лицу, дышавшему здоровьем, которого так недоставало четырнадцатилетнему царю, её брату!
Она читала:
Двумя последними строфами царевна закончила своё чтение и взглянула на брата, которого желала ободрить намёком на сходство будущих его планов с деятельностью короля французского.
Но лицо брата было задумчиво, и, встретив пылкий взгляд блестящих чёрных глаз сестры, он опустил свои ресницы скромно и набожно, не приписывая себе ещё не свершённого подвига.
— Симеон Ситианович держится православного вероисповедания, он стихотвор и богослов и служит на защиту православия против раскола. За то и мы должны его жаловать, — проговорил царь.
— Боюсь утомить тебя, государь! — скромно проговорила царевна Софья.
— Скоро час обеда, — прибавила боярыня Анна Петровна, — дай Бог государю кушать во здравие!
— Позволь тебе откланяться, — сказала Софья, отвешивая брату низкий поклон головой, блиставшею золотой повязкой с цветными камнями.
Простясь с братом, сёстры одна за другой ушли тихой и плавной походкой, шурша своими тяжёлыми шёлковыми одеждами, и скрылись снова за тяжёлой занавесью двери.
Фёдор снова остался один. Глаза его поднялись на изображение святых на потолке комнаты, а в уме его возникали все слова, сказанные сестрой и боярыней её, и указание на Артамона Сергеевича Матвеева.
«Допивал ли он остатки лекарства?.. — припоминал Фёдор. — Не приметил я…» И вспомнил он в эту минуту рассказ бояр Милославских, родных со стороны покойной матери царя. Рассказывали они, что в ту ночь, когда скончался царь Алексей Михайлович, Матвеев убеждал бояр выбрать на царство Петра, сына мачехи его, Натальи Кирилловны.
«Матвеев воспитывал мою мачеху, он её приближённый… — раздумывал про себя царь. — Он говорил в ту ночь, что я болен и не могу ходить…»
И Фёдор припоминал все подробности той ночи, когда он лежал совершенно больной, с опухшими ногами, и был испуган, услышав стук в запертую крепко дверь. Ещё больше встревожен был он, когда видел, что дверь ломали и, сломав замок, вошли к нему бояре Милославские и боярин Юрий Долгорукий, назначенный ему в опекуны покойным отцом его.
— Вставай, молодой государь, — тихо говорили ему Милославские, приподымая его, — отец твой, царь Алексей, скончался! Тебя благословил на царство. Молод ты, но брат твой Пётр ещё моложе тебя; отрок он, и всё перейдёт в руки твоей мачехи и Матвеева, её приближённого… Вставай, осиль себя ради нас и сестёр твоих! — шептали ему Милославские, подымая его.
— Патриарх слышал, как отец указал и благословил тебя на царство, государь! — громко сказал боярин Долгорукий.
И, больной, он приподнялся тогда, понял всю важность того, что от него требовали. Его одели в золотую одежду и надели венец. Он робко озирал бояр, жалея, что между ними не было Симеона Ситиановича: при нём он бы не тревожился. Напрасно искал он его в толпе вошедших, но глаза его остановились на лице Языкова, он заметил и Лихачёва, и взор его повеселел тогда; ему нравились эти молодые и открыто глядевшие лица. Боярин Милославский пропустил их ближе к Фёдору.
