В двух верхних светлицах хуторского дома, под крышею, покрытою камышом, помещалась швейная Харитоновых; там работало несколько сенных девушек, на руках и в пяльцах с ними работали иногда и обе хозяйки с их тёткою. В последние дни они чаще приходили туда, чтобы сверху взглянуть на дорогу, спускавшуюся с отлогой горки к садам и огородам их хутора.
Когда Барановский и Яницкий вышли из шалаша, они скоро были уже на этой горке и показались перед глазами хозяек на протянувшейся горной полоской дороге.
— Ольга! Вот идут двое… — сказала одна из них.
— Как двое? — говорила другая, подходя к окну светлицы.
— Один, я вижу, Сильвестр, а уж кто другой, не знаю! — ответила сестра, смеясь. — Пойдём скажем отцу, что их двое, — продолжала она.
Они сошли из светлицы и вошли из коридора в столовую, где хозяин хутора сидел, разбирая большие счётные книги по хозяйству хутора.
Хозяин хутора часто называл себя старым солдатом, он всю жизнь провёл на службе в армии и гвардии, служил бы дольше, если б не унесло его какой-то бурей, — «унесло и вынесло», как он выражался. Теперь он доживал старые годы на хуторе.
— Пойдёмте встречать гостей… — звал он дочерей.
Воспитанники Киевской академии подходили между тем к большому хуторскому дому, высоко поднявшемуся среди садов и огородов. Барановский заметил уже дорогой, что две молодые головы высовывались из окна светлицы посмотреть на них; он даже расправил свой синий платок на шее, повязанный в виде галстука, и перегнул набок лёгонькую суконную шапку.
Форменная одежда воспитанников академии напоминала длинные подрясники причетников, она была широка и не обрисовывала фигуры. Но летом кто хотел, тот одевался щеголеватее. Одежды наших путников были короче и удобней для ходьбы, а Барановский крепко стягивал талию кожаным поясом, а на синий галстук спускался белый воротник сорочки. Одежда Сильвестра смотрелась мрачней и солидней.
Когда приятели входили во двор хутора, хозяин, Алексей Иванович Харитонов, стоял у ворот. Барановский издалека ещё рассматривал этого высокого старика, худощавого, с чёрными глазами и коротенькими седыми волосами на круглой голове. Он стоял, накинув на плечи старую солдатскую шинель без фуражки. Доброе лицо, с висевшими книзу щеками и прямым коротким носом, с усами над толстой губой, было так обыкновенно, что показалось Барановскому знакомым; а чёрные, приветливо смотревшие глаза сразу нравились в старике.
— Кого же это ты привёл к нам, Сильвестр? Здравствуйте, господа! Позвольте поздороваться по-христиански! — Хозяин расцеловался с Сильвестром, поцеловав и Барановского, как было в обычае.
— Это воспитанник из старшего класса — Стефан Барановский, я вам писал о нём. Он вам не будет в тягость; человек весёлый, всеми любимый…
Как ни мало застенчив был Стефан, но на минуту смутился, выслушав рекомендацию приятеля.
— Я, если примете, проживу, сколько позволите, и пойду дальше, на родину, в Нижний Новгород.
— Не здешний, — сказал хозяин, — слышно по речи. У вас там, в Нижнем, неладно что-то; говорят, в бегах много крестьян стало, и помещики порасстроились!
— Неладно там, давно неладно; уж не первый год. У самих у нас была фабрика; никого теперь при ней рабочих не осталось, все сбежали.
— Неужели ты разогнал? — спросил старик Харитонов.
— Нет, слава Богу, ещё прежде меня, на Оренбургскую линию потянуло.
— Ну да! Все туда тянут… Кажется, время бы хорошее настало… Не сообразишь, что делается!.. Ну, пойдёмте в дом.
Разговаривая, они подошли к крыльцу, на котором показались было хозяйки, но скрылись, не желая встречать чужого человека, Барановского.
— Где ж дочери? Ольга! — позвал было отец, но никого не нашёл на крыльце. — Э! да они ретировались, — сказал он смеясь, — засели, видно, в крепости, возле пушки тётки! Так! Сначала надо высмотреть неприятельскую силу. Ну, батюшка Сильвестр, бери крепость, иди вперёд! Эх, молодость!
— Вот вам гости, жданные и нежданные! — представил он гостей дочерям и пожилой родственнице. Яницкий пошёл к ним, отвешивая поклоны, но Барановский остановился как вкопанный. Сильвестр никогда ничего не говорил ему о дочерях сержанта, и Барановский всматривался в них. Но его поразила сидевшая рядом с ним пожилая женщина, по-видимому карлица; к тому же с толстой круглой фигурой и некрасивыми чертами лица; прежде всего бросался в глаза нос её, вздёрнутый кверху как-то задорно, и неприятные зеленоватые глаза. Волосы на большой по её росту голове были жидкие, некрасивые.
«Что же Сильвестр ничего не говорил мне об этом прежде! — подумал Барановский. — Хотя бы предупредил… ведь испугаться можно!»
Между тем карлица плыла к нему на коротких ножках, прикрытых длинным, ползущим по полу платьем. И наряд её был пёстрый и странный, а ещё страннее раздавалась речь её на чисто русском языке:
— Здравствуй, батюшка, нежданный гость! Всем говорим на «ты», не гневайся! Рады чествовать, кормить и нянчить, хотя раненько пожаловал, ещё и черти на кулачках не бились! Прошу балыка и пирога откушать!
Барановский кланялся молча, а сам отходил понемногу в сторону.
