Позднее, завернувшись в банную простыню, Кристина сидела на постели, поджав ноги, и пила растворимый кофе со сливками и сахаром. Она медленно обводила глазами комнату. На каждой стене висели ее картины. Взгляд остановился на последней работе, которую она назвала «Лилия в Хэдли». Это был написанный маслом заросший лилиями пруд в Хэдли-Корте, изобиловавший всеми оттенками зеленого цвета: мрачного сине-зеленого цвета воды, более светлая мягкая зелень ноздреватого мха, окаймлявшего пруд, и отполированная блестящая зелень листьев кувшинок. Прочие краски ограничивались резким чистым белым цветом единственной лилии, красиво очерченные лепестки которой блестели от капель хрустальной росы, и красками света – узкого струящего сияния, просачивающегося через джунглеподобные заросли на заднем плане. Свет этот имел желтоватый оттенок и, казалось, мерцал в солнечных лучах, касающихся воды и заливающих все вокруг и саму лилию золотыми брызгами.
Кристина поставила чашку с кофе на тумбочку и, повернувшись на бок, зарылась лицом в подушку. Ей вдруг стало невыносимо смотреть на эту картину, как и на все остальные. Радость, которую она получала от своего искусства, внезапно исчезла, убитая огромной болью.
Слишком дорогой ценой было заплачено за все это: годами тяжкого труда Одры, ее здоровьем, теми маленькими радостями и удовольствиями, которые она могла бы позволить себе, незначительными отпусками когда придется…
В горле у Кристины застрял комок. Сколько лет она видела свою мать в одном и том же темно-синем зимнем пальто? Зима за зимою, год за годом. Слезы хлынули ручьем из ее глаз; она рыдала от жалости к матери, думая о потерянных годах ее жизни, когда та работала как рабыня, чтобы дать ей будущее. Девушка плакала до тех пор, пока, казалось, уже не осталось слез, и, наконец, заснула.
Кристине показалось, будто она падает сквозь темное пространство. Быстро открыв глаза, она испуганно приподнялась на постели, стряхивая с себя сон. В течение нескольких секунд она не могла понять, где находится, но потом осознала, что лежит у себя в комнате. Она взглянула на будильник: было около часа ночи. Измученная, она проспала несколько часов.
Включив свет, Кристина упала на подушки и закрыла глаза. Ее мысли вновь вернулись к той же дилемме. Она понимала, что найти заработок и одновременно рисовать будет нетрудно. Сложность состояла не в этом. Главным было то, что она должна вернуть долг матери.
Это внезапное откровение с такой ясностью раскрыло ей глаза на все, что она снова села в постели и, глядя в темноту, отчетливо поняла, что именно не давало ей покоя: да-да, именно
«Если я не сделаю этого, тяжкий камень будет лежать на моей совести до конца моих дней, – думала она. – А этого я не смогу вынести».
– Послушай, Краудер, я знаю, что тебя что-то тревожит уже несколько недель, и сегодня вечером мы об этом поговорим, – объявила Джейн, набросившись на подругу, как только та вошла в квартиру.
Кристина уставилась на Джейн в замешательстве, потом закрыла дверь и позволила ей взять себя за руку и ввести в гостиную.
Нежно толкнув свою любимицу на диван, Джейн уселась на стул, стоящий напротив.
– Я ведь права, Кристи? Случилось какая-то ужасная неприятность, ведь правда?
– Да, – призналась Кристина. – Меня одолевает серьезная проблема, вернее, несколько проблем, и я бы хотела поговорить с тобой, излить душу, но… – Кристина остановилась, медленно покачала головой, посмотрела в окно, и в ее всегда выразительных глазах появилось отсутствующее выражение.
Джейн молча наблюдала за ней и терпеливо ждала, понимая, что Кристина готова довериться ей. Джейн испытывала чувство облегчения. В течение последних двух месяцев ее подруга была сама не своя – с тех пор, как вернулась из Йоркшира после пасхальных каникул. Она была то подавлена, то рассеянна, то раздражительна, то мрачна, каждый раз, когда Джейн пыталась выяснить, что случилось, Кристина уходила от ответа.
Наконец, она заговорила:
– Прежде всего должна извиниться, Джейн. – Взгляд Кристины оживился неожиданно. – Я знаю, что тебе нелегко жить со мной, что временами я резка. Я чувствую себя виноватой… ты прощаешь меня?
– Не говори ерунды, мне нечего тебе прощать. Но если тебе от этого легче, то да, я прощаю тебя.
Мимолетная улыбка скользнула по лицу Кристины, и она продолжила:
– Я мучительно пыталась принять решение и, пока этого не сделала, не хотела тебе ничего говорить.
Джейн, молча, задумчиво смотрела на подругу.
– Я решила бросить живопись.
– Ты не можешь говорить это серьезно! – закричала Джейн, резко выпрямляясь на стуле.
– А я говорю серьезно.
– Я не позволю тебе!
Кристина с горячностью затрясла головой.
