Женщина вышла к проходу и твердым военным шагом направилась к сцене.
Мессинг и Аида Михайловна переглянулись. Женщина в гимнастерке подошла к ступенькам, быстро поднялась на сцену. Аида Михайловна взяла ее за правую руку, улыбнулась и подвела к Мессингу.
– Вы недавно с фронта? – спросил Мессинг.
– Два месяца как из госпиталя, – ответила зрительница.
– И вас зовут Таней? – спросил полуутвердительно Мессинг.
– Да… Таней… – растерялась женщина, и на ее жестком исхудалом лице появилась улыбка. – А откуда вы… ох, простите, что я спрашиваю? Вы же – Мессинг…
– Вот ты где, мил человек! – вдруг раздался громкий, на весь зал голос. – А я тебя ждала, ждала… который день прихожу, и все никак не могу тебя увидеть, а мне ох как надо, ох как надо! Я ить в город из деревни приехала… и у сродственницы живу, уже надоела ей хуже горькой редьки.
По проходу к сцене шла та самая пожилая женщина, которая была у Осипа Ефремовича с фотографиями мужа и сыновей.
– Проходите к нам сюда, гражданка, – сказала Аида Михайловна.
– Прасковьей меня зовут! – отозвалась пожилая женщина. – Прасковьей Андреевной…
Она дошла до сцены, поднялась по ступенькам. Аида Михайловна протянула ей руку.
– Очень приятно, Прасковья Андреевна. Проходите сюда…
Мессинг уже шел ей навстречу, протянул руку, здороваясь. Зал вздрогнул от аплодисментов и тут же смолк. Женщина без руки с улыбкой смотрела на Прасковью Андреевну.
– Вы, конечно, принесли фотографии родных, которые на фронте? – спросил Мессинг.
– Конечно, мил человек… – громко ответила Прасковья Андреевна. – Как зовут тебя, опять запамятовала… имя больно не русское…
– Мессинг Вольф Григорьевич, – сказал Мессинг.
– Я и говорю – никак не запомню…
– Где фотографии? – улыбнулся Мессинг.
– Да вот… – Она достала из кармана пальто фотографии и протянула Мессингу.
Он стал быстро рассматривать одну за другой. Глаза его расширились, почернели. Он протянул фотографии Аиде Михайловне.
– Глянь, Григорьич… уже полгода ни от одного никаких вестей… и похоронок нету.. Живы ай нет, не ведаю… душа изболелась…
– Это все ваши дети? – спросила Аида Михайловна.
– Да, милая, дети… и муж…
– Товарищи! – громко проговорила Аида Михайловна, подняв фотографии над головой. – У Прасковьи Андреевны на фронте воюют муж и пятеро сыновей!
– Воюют, милая, воюют… что ж теперь делать-то? Воевать надо…
И вдруг весь зал стал медленно подниматься… и раздались первые хлопки… все чаще и гуще… и постепенно они переросли в грохочущие аплодисменты.
Пожилая женщина, с темным морщинистым лицом, с прядью седых волос, выбившейся из-под платка, растерянно посмотрела в зал, медленно поклонилась, и на глазах у нее выступили слезы. Она повернулась к Мессингу и дрожащим голосом спросила:
– Так ты скажи, Григорьич… живы мои ай нет? Аплодисменты смолкли, но все зрители продолжали стоять.
– Живы они ай нет? – громче спросила Прасковья Андреевна.
Мессинг вновь взял у Аиды Михайловны фотографии, медленно посмотрел на одну… вторую… третью… четвертую… Щека у Мессинга нервно дернулась, фотографии дрожали в пальцах.
Весь зал стоял и напряженно ждал.
– Они живы… – хрипло проговорил Мессинг и посмотрел на Аиду Михайловну, повторил, переведя взгляд на Прасковью Андреевну. – Они все живы, Прасковья Андреевна…
– Живы?! – радостно воскликнула пожилая женщина. – Ох, батюшки-светы, радость-то какая! Все живы?!
– Все живы… – твердо повторил Мессинг. В глазах у него стояли слезы.
Зал снова бешено зааплодировал, а однорукая женщина в гимнастерке подошла к Мессингу, обняла его за плечо и поцеловала в щеку. И зал загрохотал еще яростнее…
– Мертвые они все, Аида! – с болью и слезами говорил, почти кричал Мессинг, сидя за столом у нее в комнате. – Не мог я сказать ей правду, не мо-о-ог!
– Но ты не мог поступить иначе, Вольф, – тихо ответила Аида Михайловна.
– В первый раз в жизни я солгал, Аида!
– Послушай, Вольф, с чего ты взял, что всегда надо говорить правду? Такой женщине? Ты убил бы ее сразу, на месте убил бы!
– Но она все равно узнает правду.
– Узнает, конечно… но не от тебя… Странно только, что она до сих пор не получила известий. Погибли смертью храбрых или пропали без вести…
– Представляешь, что будет с этой женщиной, когда она узнает правду? И какие проклятия она будет посылать на мою голову? Я все чаще и чаще думаю, Аида, что это мне подарила судьба? Дар Божий или проклятье дьявольское? – Мессинг несчастными глазами смотрел на нее. – Ты не представляешь, как мне порой бывает тяжело… жить не хочется…
Она молча подошла к нему, обняла, прижав голову к груди, поцеловала в волосы, стала медленно гладить по плечам, голове, касалась кончиками пальцев глаз, щек, губ…
Мессинг застыл, закрыв глаза… и вдруг увидел себя в далеком детстве…
