И, наконец: женщина! Одна из половин человечества слаба, типично больна, переменчива, непостоянна – женщине потребна сила, чтобы за неё цепляться, – ей потребна и религия слабости, которая учит, что божественно быть слабым, униженным и при этом любить… – или, ещё того чище, она ослабляет сильных, она властвует, когда ей удаётся подчинить сильного… – женщина всегда тайком входила в комплот со всякими упадочными типами, со священниками, против «власть имущих», «сильных», против «мужей» – ради культа поклонения, сострадания, любви женщина и детей своих отринет в сторону, – тип матери весьма убедительно представляет альтруизм.
И, наконец: всё возрастающая цивилизация, которая с необходимостью несёт с собою одновременное возрастание нездоровых элементов, всего невротически-психиатрического и криминального … – возникает и промежуточный вид, артист, – от криминальности поступков отделённый слабостью воли и социальной боязливостью, а для сумасшедшего дома тоже ещё не вполне дозревший, но с неуёмным любопытством тянущий свои щупальца-усики в обе эти сферы: это специфическое культурное растение, современный артист, – художник, композитор, но в первую голову романист, который для своего образа сущего употребляет весьма неподходящее слово «натурализм»… – Полку сумасшедших, преступников и натуралистов прибывает – это примета растущей, поспешающей вперёд культуры, когда все выделения, отбросы, все продукты распада приобретают особый вес, когда отставшие задают шаг…
И, наконец: социальное месиво, следствие революции, установление равных прав, суеверие «равенства людей». При этом носители инстинктов упадка (обиды, неудовлетворённости, тяги к разрушению, анархизма и нигилизма), включая и инстинкты рабства, инстинкты трусости, хитрости, канальства тех слоёв, которых долго держали внизу, норовят смешаться с кровью всех иных сословий: ещё два-три поколения – и расу невозможно будет узнать, всё будет испоганено чернью. Отсюда же проистекает свальный инстинкт против всякого выбора, против привилегий любых видов, – инстинкт такой силы, уверенности, суровости и жестокости в практическом применении, что и сами привилегированные готовы ему подчиниться: всё, что хочет удержать власть, льстит черни, должно иметь чернь на своей стороне, – и в первую голову «гении», они становятся герольдами чувств, которыми проще воодушевить массы, – нота сентиментального сочувствия, даже подобострастия перед всеми, кто прежде жил в страдании, низости, был презираем и гоним, заглушает все прочие ноты (типы: Виктор Гюго и Рихард Вагнер). – Восхождение черни опять-таки знаменует собой нисхождение старых ценностей…
При столь радикальном – в плане темпа и средств – движении, которое являет нам наша цивилизация, происходит смещение центра тяжести среди людей – тех самых людей, которые важнее всего и на которых как раз и ложатся все тяготы и вся большая опасность столь болезненного движения; центр тяжести падает на рохлей par excellence, на тугодумов, увальней, на тех, кто медленно схватывает и долго соображает, – именно они окажутся в эпицентре этого чудовищного изменения и смешения элементов. При подобных обстоятельствах центр тяжести с необходимостью приходится на середняков: против господства черни и отбросов общества (те и другие всё чаще объединяются) консолидируется заурядность – как порука и носительница будущего. Отсюда для исключительных людей произрастает новый противник – или новый соблазн. Предположим, они не станут подлаживаться к черни, петь и плясать под дудку «отверженных», – перед ними встанет необходимость быть «посредственными», быть «положительными». Они прекрасно знают: mediocritas[227] к тому же aurea[228], – только она и располагает деньгами и золотом (всем, что блестит…)…
Вот таким образом старая добродетель, а с ней и вообще весь отживший мир идеала ещё раз обретут даровитое заступничество… Результат: заурядность снищет ум, остроумие, гениальность – она станет интересной, соблазнительной…
* * *
