Воля к власти полностью

Замечание по поводу одной niaiserie anglaise[232]. «Не делай людям того, чего не желаешь себе». Это считается мудростью; это считается в высшей степени умным; это считается основой морали – «золотыми словами». В это верит Джон Стюарт Милль – и вообще кто только из англичан в это не верит… Между тем это изречение не выдерживает самой лёгкой атаки. Правило «не делай того, что могут сделать тебе» запрещает действия ввиду их возможных неблагоприятных последствий: задняя мысль тут в том, что за всякое действие неизбежно возмездие. Ну, а как быть, если кто-то с таким принципом в руках вдруг додумается и скажет: «Как раз только такие поступки и надо совершать, дабы нас не упредили, дабы лишить других возможности поступить так с нами?» С другой стороны: представим себе корсиканца, которому его кодекс чести предписывает вендетту. Ему тоже неохота получать пулю в лоб: однако перспектива эта, вероятность получить пулю, не удержит его от удовлетворения своей чести… А разве мы во всех наших приличных поступках не подчёркнуто равнодушны к тому, что из этих деяний для нас воспоследует? Выходит, избегать дел, которые могли бы иметь для нас неблагоприятные последствия, – это значило бы прежде всего вообще все приличные поступки запретить…

Изречение, однако, чрезвычайно ценно тем, что выдаёт в себе определённый человеческий тип: в нём замечательно сформулирован стадный инстинкт, – быть равным, себя считать равным: как ты мне, так и я тебе. – Здесь перед нами непогрешимая вера в эквивалентность поступков, которой в реальных жизненных обстоятельствах просто не бывает. Не всякое действие может воздасться: между действительными «индивидуумами» не бывает одинаковых, равных действий, следовательно, не бывает и «возмездия»… Если я что-то делаю, когда я что-то делаю, меня меньше всего занимает мысль, приложимо ли подобное же действие к какому-либо человеку ещё: это моё действие, мой поступок… Так что нельзя мне ничего «возместить», против меня можно совершить только какое-то «иное» действие.

Против Джона Стюарта Милля. Меня приводят в ужас его банальности типа: «Что дозволено одному, то можно и другому; чего ты сам не желаешь и т. п., того не причиняй и другим», – которыми он стремится обосновать все человеческие отношения на принципах взаимных платежей, так что всякое наше действие становится как бы расчётом за что-то нам оказанное. Здесь исходная посылка неблагородна в самом первичном смысле: предполагается эквивалентность действий – моих и твоих; сокровеннейшая, личностная ценностность всякого действия попросту аннулируется (т. е. отменяется именно то, что ничем нельзя ни возместить, ни оплатить). «Взаимность» – это не только пошлость, но и низость: как раз то, что нечто, мною сделанное, не может и не должно быть сделано никем другим, что не должно быть возмещения, – кроме разве что избраннейшей сферы «равных мне», inter pares[233]; что в более глубоком смысле никакая «отдача» невозможна, потому что ты есть нечто единственное, а значит, и совершаешь нечто единственное, – это принципиальное убеждение и лежит в основе аристократического отделения себя от толпы, ибо это толпа верит в равенство и, как следствие, в возместимость и «взаимность».

Провинциализм и мелкое скупердяйство моральных оценок, равно как и всех этих «полезно» и «вредно», имеет и свой хороший смысл; это необходимая перспектива общества, которое по части последствий способно разглядеть лишь близкое и наиближайшее. – Государству же и политику потребно уже более надморальное мышление: ибо он обязан просчитывать куда более сложные комплексы воздействий. Примерно так же можно помыслить себе всемирное экономическое хозяйство, имеющее столь далёкие перспективы, что все отдельные его требования на данный момент могли бы казаться несправедливыми и абсурдными.

«Последовать зову чувства?» Подвергать свою жизнь опасности, подчиняясь великодушному порыву, мгновенному импульсу – это немногого стоит… и не характеризует даже… в способности к этому все равны – а в решимости к этому преступник, бандит и корсиканец наверняка превзойдёт нас, людей порядочных…

Более высокая ступень: и этот порыв в себе преодолеть и совершить героическое деяние не импульсивно, но хладнокровно, обдуманно, без буйства энтузиастических восторгов…

То же самое относится и к состраданию: сперва его необходимо привычно процедить через сито разума, в противном случае оно столь же опасно, как какой-нибудь аффект…

Слепая податливость аффекту, совершенно безразлично, какому – великодушному, сострадательному, враждебному, – причина многих величайших бед.