Воля к власти полностью

Как приходят люди к большой силе, к великой задаче? Все доблести и умения души и тела приобретаются трудно и по крупицам, через многие старания, самопреодоление, сосредоточенность на главном, через многие упорные, ревностные повторения одних и тех же работ, одних и тех же лишений; но есть люди, которые оказываются наследниками и хозяевами всего этого многообразного и столь долго накапливаемого богатства доблестей и умений – потому что, путём счастливых и разумных браков, а также благодаря счастливым случайностям, приобретённые и накопленные силы многих поколений не растранжирились, не распылились, а именно в них, в этих людях, обрели вдруг прочную перевязь и слитное единство воли. Вот так в итоге и возникает человек, неимоверный в силе своей, который требует для себя и неимоверной задачи. Ибо это сила наша повелевает нами, а вся жалкая умственная игра целей, намерений, побудительных причин – только внешняя видимость, пусть иные слабые глаза и усматривают в ней самую суть дела.

Утончённый человек имеет высшую ценность, даже если он совершенно изнежен и хрупок: в нём многими поколениями взращено и сохранено великое множество необычайно весомых и редкостных качеств.

Я учу: что есть высшие и низшие люди, и что один-единственный человек, приходящийся на целые тысячелетия, при известных обстоятельствах способен оправдать их существование, т. е. человек яркий, изобильный, великий, целый относительно бессчётных неполных, фрагментарных людей.

По ту сторону людей-господ, освобождённые от всех и всяческих уз, живут высшие люди: а люди-господа – это их инструменты.

Иерархия рангов: тот, кто устанавливает ценности и направляет волю тысячелетий – тем, что направляет волю высших натур, – тот и есть высший человек.

Полагаю, кое-что в душе высшего человека мне удалось разгадать, – и даже если каждый, кто его разгадал, неминуемо должен погибнуть, но если он хоть раз видел его, то обязан помогать его осуществлению.

Основная мысль: мы должны будущее брать мерилом всех наших ценностей – а не искать позади нас законы нашего действования!

Не «человечество», но сверхчеловек – вот истинная цель!

Счастливо одарённому, – тому, кто так любезен моему сердцу, кто весь словно вырезан из дерева, твёрдого, нежного и благоуханного, так что даже обонянию он отраден, – да будет посвящена эта книга.

Что ему впрок – то и вкусно;

– однако он теряет вкус к тому, что, хотя и впрок, но сверх меры;

– он сам угадывает снадобья от мелких недугов, а в болезнях видит великих побудительниц своей жизни;

– он умеет обращать скверные случайности к своей пользе;

– от несчастий, которые грозят его уничтожить, он становится сильнее;

– он инстинктивно вбирает в себя из всего, что видит, слышит, переживает, во благо своему главному делу, – он следует принципу избирательности, – поэтому многое пропускает через свои руки;

– он реагирует с той замедленностью, которую выпестовали опыт осмотрительности и осознанная гордость, – он прислушивается к побуждению, откуда оно пришло, куда устремлено, – и не покоряется ему бездумно;

– общается ли он с книгами, людьми, ландшафтами, – он всегда прежде всего в своём обществе: он оказывает честь – тем, что он избирает, что он допускает, что он доверяет…

Обрести высоту и птичий обзор наблюдения, когда понимаешь, что как всё должно идти – так оно, действительно, и идёт: когда видишь, что всякого рода несовершенство и страдание от него вписывается в некую высшую желательность…

Году этак в 1876-м я испытал сильнейший испуг, когда, поняв, к чему клонятся отношения с Вагнером, внезапно узрел, что все предыдущие устремления мои скомпрометированы; а я был очень крепко к нему привязан, всеми узами глубокого сродства потребностей, привязан благодарностью, чувством абсолютной незаменимости его и того лишения, которое теперь перед собой узрел.

В ту же самую пору я казался себе как бы безвылазно заточённым в свою филологию и учебную деятельность, – в эту случайность и подспорье моей жизни, – я не знал, как мне выбраться, и чувствовал себя усталым, израсходованным, растраченным.

В ту же самую пору я понял, что мой инстинкт ищет противоположного тому, чего искал Шопенгауэр: он ищет оправдания жизни, даже в самых страшных, самых двусмысленных и лживых её проявлениях, и у меня в руках была формула для этого чувства – «дионисийское».