Воля к власти полностью

Не «счастье следует за добродетелью», – а, наоборот, сильный человек определяет своё счастливое состояние как добродетель.

Злые деяния свойственны сильным и добродетельным; дурные, низкие поступки – удел порабощённых.

Самый сильный человек, человек-созидатель, по идее должен быть самым злым, поскольку он осуществляет, насаждает свой идеал среди остальных людей наперекор всем их идеалам и переделывает их по своему образу и подобию. Зло в данном случае означает нечто суровое, причиняющее боль, навязанное силой.

Такие люди, как Наполеон, должны являться снова и снова, дабы укреплять веру в самовластье одного человека: сам он, однако, из-за средств, к которым вынужден был прибегать, себя предал и продал и благородство характера утратил. Насаждай он свою волю среди иных людей, он бы применял иные средства, и тогда не вытекало бы с необходимостью, что всякий кесарь обязательно становится скверным человеком.

Человек – это зверь-чудовище и сверхзверь; высший человек – это человек-чудовище и сверхчеловек: именно так всё и складывается. С каждым прирастанием человека ввысь и в величие он растёт также в глубь и в страшное. Не следует желать одного без другого – или, ещё точнее: чем основательнее хочет человек одного, тем основательнее он достигает как раз другого.

Не будем себя обманывать: величие неотделимо от страшного.

Я поставил познание перед картинами столь страшными, что всякое «эпикурейское удовольствие» при этом невозможно. Лишь дионисийской радости достанет на это – только я по-настоящему открыл трагическое. У древних греков, благодаря их моральной поверхностности, оно понималось превратно. И резиньяция – тоже не урок из трагедии! – а превратное её понимание! Тоска по ничто есть отрицание трагической мудрости, её противоположность!

Целостная, полная и могучая душа справится не только с болезненными и даже ужасными потерями, лишениями, унижениями и грабежами: она выйдет из этих бездн в ещё большей полноте и силе – и, что самое существенное, с новым прибытком в блаженстве любви.

Полагаю, тот, кто угадал хоть что-то об этих самых донных предпосылках всякого прироста в любви, поймёт Данте, который на вратах своего ада написал: «…и вечною любовью сотворён».

Я обежал всю округу современной души, посидел в любом её уголке и закоулке – это моя гордость, мука моя и моё счастье. Действительно преодолеть пессимизм; как итог – гётевский взгляд, полный любви и доброй воли.

Это вовсе не самый главный вопрос, довольны ли мы собой; куда важнее, довольны ли мы вообще хоть чем-то. Предположим, мы говорим «да» одному-единственному мгновению – это значит, тем самым мы сказали «да» не только самим себе, но и всему сущему. Ибо ничто не существует само по себе, ни в нас самих, ни в вещах: и если душа наша хоть один-единственный раз дрогнула от счастья и зазвучала как струна, то для того, чтобы обусловить одно это событие, потребовались все вековечности мира – и все вековечности в этот единственный миг нашего «да» были одобрены и спасены, подтверждены и оправданы.

Утверждающие аффекты: – гордость, радость, здоровье, половая любовь, вражда и война, благоговение, красивая повадка, манеры, сильная воля, дисциплина высокой духовности, воля к могуществу, благодарение земле и жизни – всё, что изобильно, и хочет отдавать, и дарует жизнь, и облагораживает, и увековечивает, и обожествляет – вся мощь преображающих добродетелей… всякое согласие с жизнью, да-сказание, да-деяние.

Мы, меньшинство или многие, которые отваживаемся снова жить в мире, избавленном от морали, мы, язычники по вере, – мы, вероятно, также и первые, кто понимает, что такое языческая вера: это когда ты должен представлять себе более высших, чем человек, существ, но существ по ту сторону добра и зла; должен всякое «быть выше» понимать как «быть вне морали». Мы веруем в Олимп – и не веруем в «распятого»…

Новейший человек свою идеализирующую силу в отношении бога по большей части связывал с возрастающей морализацией последнего – что из этого следует? Ничего хорошего, одно только умаление человеческих сил.

Дело в том, что в принципе возможно как раз обратное, и оно уже проявляет себя некоторыми признаками. Бог, помышляемый как освобождённость от морали, как вся полнота жизненных противоречий, теснящихся в нём, и высвобождающаяся, оправданная в божественной муке: бог как надстояние над жалкой моралью зевак и бездельников, как потусторонность от «добра и зла».

В известном нам мире бытие гуманного бога недоказуемо – до этой мысли вас нынче ещё можно силой дотащить. Но какой вывод вы из неё извлекаете?