— Так думаешь… — сердито и быстро обернулся к нему узколицый Горд.
— Думаю я, — медлительно ответил «точильщик», — что ненужным делом мы тут балуемся. Чистым, как родник в горах, баснописанием, планов кропанием, что есть занятие скверное и недостойное… а без обид сказать — словами блудим, как девка городская — телом. А за словами — пустота, и свою немочь мы ими прикрываем.
Горд резко покраснел:
— Ты дошутишься, Резан… — начал он напружиненно. Но Йерикка с места оборвал:
— Ладно, ладно, хватит… Что там дальше у тебя, Горд?
Олег тишком уселся в углу на сундук и начал слушать.
— Вот будем её потрошить после улова, — Горд пощёлкал пальцем одну из строчек, — да головы рубить сразу, а потом убивать плотнее, так сразу места больше станет. И пойдёт у нас…
— … нелепица, — заключил Йерикка. Он, кажется, один внимательно прислушивался к словам Горда. А сейчас потянулся и добавил: — Нелепица, дружище. Места станет больше. Верно. А как в море на наших кочах рыбу разделывать? Всё равно что против ветра мочиться и не забрызгаться. День, другой, третий — и в море от усталости падать начнём, той рыбе на радость.
— Не о себе надо думать, — оскалился Горд, — а о том, чтобы на торг было что везти, не то быть нам голодом, без хлеба…
— Ага, — невозмутимо прервал Йерикка, — ты готов всех наших овец ободрать и полушубки сшить. А я лучше их каждый год буду стричь и безрукавки вязать… Не спорю — полушубок теплее. Зато безрукавок больше будет.
— То анласы так шутят? — осведомился Горд.
— Да какие шутки, — ласково сказал Йерикка, — это жизнь!
Гоймир тем временем вырвал из блокнота листок и подал его, наклонившись вперёд, «точильщику» Резану. Тот посмотрел и фыркнул. Олег вгляделся: хорошо узнаваемый Горд с утрированно-перекошенным лицом правой рукой рубил головы перепуганным рыбинам, левой камасом потрошил их, одновременно озверело прыгая на рыбе обеими ногами — трамбуя её. На заднем плане рыдала невероятно красивая девушка. Рисунок был очень умелый, профессиональный — примерно так мог рисовать карикатуры на товарищей Вадим. Но что интереснее — внизу листка что-то было подписано, и Резан это прочитал вслух, хотя и негромко:
— Первым делом, первым делом — ловля рыбы, ну а девушки — а девушки потом!
Строчка из старинной песни повергла Олега в лёгкий шок. Гоймир между тем потянулся всем телом и, следя за тем, как листок пошёл по рукам, сказал:
— Так послушаешь — думается, мы в поход знатный собрались, столько разговора. А по делу — что такое рыба? Мелочь…
В его глазах плясал смех, он явно подкалывал Горда, который как раз рассматривал дошедшую до него карикатуру и сказал:
— Нелепица.
— А то как же, — согласился Гоймир.
— Между прочим, — Йерикка повернулся к Гоймиру, — несмотря на всю нелепость затеи, — Горд то ли рыкнул, то ли каркнул от возмущения, — Горд где-то прав. Дело, конечно, скучное, но нужное, а водитель наш рисует карикатуры, как Кукрыниксы… — теперь уже невнятный возглас издал Олег, но на него никто не обратил внимания. — Ты, Резан, ничего по уму не сообразил. Тебя, Крут, я вообще сегодня не слышал.
— Могу сказку сказать. Посмеёмся, — не переставая двигать патроны, объявил младший.
— Как наглотался кто-то «дури» данванской, да вообразил, что лежит в постели с честной супругой, да и занялся рукоблудием посередь улицы, — с отвращением добавил Горд, опершись спиной на стену. — Знаем. Слышали ту сказку.
— У тебя спина белая, — равнодушно заметил Гоймир. Горда перекосило:
— А…
— Не веришь — не надо, — лицо Гоймира вдруг стало злым. — Рассказывай, Крут, что хотел.
Мальчишка довольно уныло и без особого вообще воодушевления начал рассказывать:
— У нас в хозяйстве порешили вчера холостить бычка. А он, понимаете, здоровый вырос невмерно. Если б ещё по уму делали, а то оно как обычно покатилось… Нашёлся кто-то — не дать самый умный, да самый быстрый — и понеслось под раскат… Трёхродный мой с торфяников стал. Чистил задок, а как дело за бычка пошло — сказал, что соседи-то его холостить обучили. Нам бы у тех спросить, да уж где там… Начал он расставлять людей, значит. Дал одному здоровенный кий — мол, бей бычка в лобешник. Ещё одного ставит позаду с резаком — давай, как падать начнёт, режь ему добро. Двое ещё — в тех двоих и я, ума-то временем нету — приткнул обок, чтобы, как бычка кием пометят, валить его начинали. А сам трёхродный в дверях становится — одно слово, князь, и только. И пошло. Тот, что с кием, замахнулся сплеча, а колотушка-то с оскепа и сорвись. Лёгкой птахой — да прямо трёхродному в лоб. Он вместо бычка в дверях — бряк! Но то начало было. Тот, что позаду стоял, видит — кием махнули. Он и взялся за дело. Ну а бычок восчувствовал — сей час его самого главного в жизни лишат, начинает ломить вперёд. Его вмах палкой между глаз, а что ему палка? Стоптал… Мы меж делом тем навалились на бок, а бычок у нас из-под рук и выскочи, ну мы мордами в навоз и полегли. Трёхродный мой тем часом подниматься начал, да бычок по нему и пробежал.
