— Налей-ка мне еще, — подвинул свой стакан к ее, со следами губной помады по краю. Он чувствовал, что делает что-то не то, и был неприятно скован. В голове крутились разные картины поселка: дом Трофимыча, омоновцы, разгружающие шмотки и оружие из самолета, что-то они тут делать собираются... Маша, ждущая его дома. Зубы стиснул и, тряхнув головой, буркнул что-то матерное самому себе...
— Что? — не поняла Ольга. Она тоже была напряжена.
Тихий выпил, прислушался к водке и понял, что она его сегодня не возьмет. Башка, конечно, не та, но больше ему не опьянеть. Он не любил это состояние и с благодарностью посмотрел на Ольгу.
— Мне сегодня и выпить не с кем было... Дожил...
— Вы закусывайте, Александр Михайлович... — Она пододвигала ему хлеб, намазанный маслом, и литровую банку с икрой. — Мы с вами выпьем.
Он смотрел на свою секретаршу и не узнавал ее. Она всегда казалась ему стервой, глуповатой и слегка себе на уме, а тут... душевная вроде баба. Поехала с ним, пьет сидит, слушает...
— Вы что на меня так смотрите, Александр Михалыч?
— Дай еще сигаретку, — попросил ласково.
— А вам можно? — Оля зашуршала пачкой.
Прикурил, затянулся, приоткрыл окно. Нащупал пепельницу и музыку включил по привычке. «Владимирский централ, ветер северный...» — затосковали динамики. Тихий выключил и посмотрел на Ольгу:
— Мне теперь все можно, Оля. Надо кончать всю эту комедию...
— Какую комедию? Вы что имеете в виду, Александр Михалыч? — Ольга тоже прикурила.
— Я ведь на повышение уходил... — Тихий задумался, — в смысле — должен был уйти. Но, вот ты скажи, надо мне идти?
— А как же? Вы почему спрашиваете?
Тихий замолчал. Курил. Выдыхал в окно. Потом заговорил неторопливо. Думал и потом опять говорил:
— Как тебе объяснить... Вот тут по службе, ты все видела. Думаешь, я все мог?! Ни хрена я не мог! Вот! — Он вытянул обе руки коридором вперед. — И все! Шаг влево, шаг вправо — привет! Собирай вещи! Бес-по-лезно! Вот сейчас с Кобяком, как надо? Брать его? Так? А чего он побежал вообще? Об этом кто-нибудь задумался? А-а-а!! Не верит он в нашу справедливость! Он прикинул — два начальника ментовских против него одного — засудят! Да еще стрелял — под ноги — не под ноги — пойди докажи! Вот так! Что ты на меня смотришь? А-а-а! И ты думаешь, что он во всем виноват? А знаешь, почему ты так думаешь? Потому что и предположить не можешь, что менты могут быть виноваты! Понимаешь! Что это за страна, где менты всегда правы?! Это же сумасшедший дом, а не страна! Я знаешь, что тебе скажу, я всю жизнь это чувствовал. Не понимал только! Люди меня боялись, и я иногда думал, что так и должно быть, а иногда... Знаешь, какой это камень на душе?! Когда тебя бабы или ребятишки боятся! Разве так можно? — Как будто сам удивленный своей мыслью, он замолчал было, но тут же продолжил: — Правильно Трофимыча дочь сказала, как ее зовут-то? Зоя, что ль?
— Маша. Зоя — это жена Василь Трофимыча, — ответила Ольга.
— А-а... — не то удивился, не то вспомнил подполковник, — чудовища мы. Сами себе чудовища. Сами ярмо тянем на себя — дайте нам начальника, пусть он нас унижает, нам так лучше! Мы без этого не можем. Это я и про себя сейчас говорю... А ты знаешь, как таким начальником быть! Каторга! Люди нас не любят! Я вон пошел помочь, а она... — Тихий неопределенно махнул рукой.
Ольга сидела, помалкивая. Лица в темноте не видно было. Тихий остановился, будто споткнулся:
— Э-э... что уж тут, налей, давай...
Ольга чуть булькнула в стакан. Тихий поднял его, поставил:
— Лей еще... лей-лей, мне сегодня можно.
— Почему сегодня?
— А что прикажешь... идти омоновцев встречать? Ладно, давай, милая, поехали.
Он выпил, крякнул, подышал в кулак, чувствуя как дурная волна неумолимо подкатывает к сердцу и, выключив свет, притянул ее к себе.
Они долго трясли машину. Было тесно, Ольга помалкивала, лица ее не видно было в темном углу, он пыхтел и злился, что ей неохота, и из-за этого так всё неудобно. Он зачем-то снял ботинки, правая нога в мокром носке противно хлюпала по грязи на полу, и это тоже злило. Слез потный. Молча разобрались в тесноте, где чьи ноги. Ольга поправлялась, застегивала кофту. Тихий кое-как натянул мокрые трусы на ползадницы, сидел, отдуваясь, потом вздохнул судорожно и нашарил в темноте бутылку. Хлебнул.
— Пойду-ка в запой, Оля. Так, видно, дело складывается, — сказал виновато, оправдываясь перед ней за что-то.
— Александр Михалыч, я думала вы наоборот, маленько од
Михалыч молчал, откинувшись на сиденье.
— Александр Михалыч! — позвала Ольга.
— Ничего ты не поняла, девушка, не могу я уже ничего. Так-то вот... Даже выпить не с кем... А Ваське твоему... ему... еще хуже, думаю! Мне-то уже и сдохнуть не страшно, а ему жить со всем этим.
— А-а... — Она хотела что-то спросить, но не спросила.
