– Я, Дашута, следок его паскудный впотьмушках спознаю. Потому, зверь он особенный, с него глаз не спускай.
Мирон и правда наткнулся на самострел. Счастье, что вовремя заметил настороженную бечевку, не то прошила бы насквозь тяжелая, чуть не с руку толщиной пика. Он на эту бечевку сук издаля накинул – рявкнула тугая тетива, меж дерев пика улетела и в сосну наклоненную встряла... Встретил Карякина, пригрозил: увижу, мол, еще разок, суда не миновать. «А чем докажешь, что моя насторожа?» – Федор перед ним заносится. «А я тебя, паскудника, подловлю с поличностью».
Один раз влопался-таки Федька на душатине – лосенок в его петлю попал и задохся. Стал Мирон караулить петлю: кто раньше явится – косолапый хозяин на душок или браконьер? Первым пришел Карякин. Словил его Мирон за шкирку, отобрал ружье и на месте акт накатал.
– Подпишись.
Поднялся Федор с пня, подходит с ленцой да вразвалочку.
– Подписаться, так подписаться. Тебе как лучше – крестом, али загогулиной?
– С крестом обожди малость, – усмехнулся Мирон.
Упустил лесник короткий миг, когда Федор ружье за ствол ухватил и намахнулся им на манер дубинки. Отпрянул Мирон, да поздно: приклад по черепку пришелся. Потемнело в глазах, охнул мужик и закачался, как от буревала. А Федька с ружьишком своим и был таков.
Хорошо еще, приклад скользком прошелся, не то раскроил бы котелок.
Целый час шел Мирон по следу. И не догнал бы, оглушенный, не пустись браконьеру впереймы – по болотной зыбели путь срезал. Знал он малохоженую стежку средь гибельных прососов. Вышел на тропу и встал за еловой выворотиной. Голова разламывается, перед глазами туман, сил нет – повалиться хочется в мягкий мох.
Скоро шаги заслышал: Федька сопит, запарился бедный. Мирону только и надо было, что руку из-за выворотины протянуть да покрепче взять злыдня за шиворот.
– А-а! – дико реванул Федька, размахивая руками.
– Ты, гражданин Карякин, в бумаге моей забыл подписаться, – спокойно сказал Мирон.
– А? Ага, щас... я щас.
– Разборчиво, гляди! – наставлял лесник. – Да не крестом. Крест я тебе сам сотворю.
– Ага, разборчиво...
Упрятав в сумку подписанный акт (штрафанут хапуна, хорошо штрафанут), Мирон подобрал жердину, отломил от нее двухметровый кусок. Попробовал на колене крепость. Хорошо.
– Ты чо, ты чо?! – обомлел Федька. – Неуж бить будешь, Мироха? Дак ты знай: права такого нету у лесников!
– Не-е, – махнул рукой Мирон, – бить не буду. Руки замараю, посля мыла не напасусь. Подставляй рукава, паскудник. Ну!
Тут только смекнул Карякин, какой крест поминал лесник. Знал он, знал эту древнюю таежную кару. Сам накаркал.
– Мироша, – заныл, – не срами меня. Ты уж посрамил, будет.
– Рукава давай, глот! – заревел тут Мирон, и глаза его сделались страшными. – Не то на суку тебе болтаться, как последней падали!
Он продел палку в оба рукава Федькиной телогрейки и накрепко привязал кисти к концам. Как не изворачивайся, не выдернешь. Да еще у плеч обрывками прихватил – для пущей надежности.
– Мироша, ты ж не зверь какой, – ныл Федька. – Хоть портки на мне оставь, у тебя ж душа добрая.
– Ишь, запел – до-обрая! – усмехнулся тот. – Ну-к, на чем они у тебя держатся, портки-то?
– Мирон Аверьяныч, я покаюсь! – начал всхлипывать Федька. – Гад я был вонючий! Оставь портки, все расскажу!
– А что ты мне такое расскажешь, чтоб я не знал? Про чубарого? Про корову – как ты ее факелом? Знаю. Про то, как околёсной подъехал да избу спалил? И про то знаю. Щас возьму и так вот, крестом, на суку тебя повешу. А?
Карякин пуще трухнул, даже каяться раздумал, забожился:
– Мироша, я тока черемуху, Христом-богом, тока черемуху...
– Христа бы уж не задевал, Иуда!
Матерясь и рыча по-звериному, Федор пробирался тайгой и смахивал на живой крест. Шел он в сапогах и без порток, которые вместе с исподниками были завязаны на шее и мешали смотреть под ноги. Свирепое комарье и гнус копошащейся шубой налипали на его срамоте, на обличьи и руках. Осатанев от боли, Карякин с воем валился в мох, бешено елозил в нем, потом снова шел. Тело было раскровавлено, глаза заплыли. Где можно, бежал, но от этого комарья меньше не становилось.
– Гады! Сволочуги, растуды вас!.. – неслось по тайге.
Один раз впереди, в прогале, мелькнул кто-то. Никак ягодницы звонцовские. Федька рванул от них напролом. Ломится, а крест не пускает, сучья морду полосуют. После упал и заголосил тонко, по-бабьи.
Кормил комаров до темна – выжидал. Домой крался в сумерках. Только деревня-то, она ведь глазаста, ушаста: наутро вся округа знала о срамотище Федора Карякина. Нет ничего страшнее, как воротиться из леса крестом, да еще в беспорточной натуре. Надо крепко нагрешить, чтоб тебя выпустили из тайги этаким непотребным макаром. Про такую стыдобу люди до третьего колена не забывают: «А, это тот, Фили крестового внук? Ну-ну...». Иные беспорточники не выдерживают: барахлишко собрали – и куда подальше. Только слава за ними далече тянется.
