Я закрываю глаза, пытаясь прогнать мысли, но погружаюсь в них еще глубже. Глубоко в этой темноте появляется бледное пятно лица.
Старуха на озере в Ялинке. В последнее время она часто навещает меня, находя в заточении между бодрствованием и сном. Рот у нее открыт, черный, как черное яйцо моей смерти, которое ждет меня в центре груди.
Ее пальцы тянутся к моему горлу и сжимают его в холодной, липкой хватке. Я вздрагиваю всем телом, глаза распахиваются. Сердце учащенно бьется, дезориентируя меня.
— Ты спишь?
Голос Захара доносится до меня с кровати, такой тихий и мечтательный, что я на мгновение задумываюсь, не привиделось ли мне это.
— Нет, — отвечаю я так же тихо.
— Почему?
— Потому что я не могу.
Еще мгновение тишины. — Почему?
Я смотрю в окно, на беззвездное небо и тусклый отблеск далекого фонаря.
— Почему ты не скажешь мне, Колючка?
— Откуда мне знать?
— Ты ведь все знаешь, правда?
Она смеется, низко и горько. — Я не Закари.
Я знаю, что ты не Закари, думаю я. Вслух я спрашиваю: — Почему ты не спишь?
Она долго не отвечает. Тишина затягивается, черная река течет между нами, разгоняя нас в разные стороны.
— Потому что, — отвечает она наконец, так тихо, что мне приходится напрягаться, чтобы расслышать ее, — ночи невыносимо длинные, а моя голова — невыносимое место для пребывания в ней.
— Мне тоже.
Она молчит еще одно долгое мгновение, а затем я слышу шорох движения, и ее голова появляется над краем кровати. Ее лицо затуманено тенями, а шелковый шарф блестит, как корона, и не освещается ничем, кроме тусклого света уличных фонарей внизу.
— Правда? — шепчет она.
Я не знаю, почему она шепчет, ведь нас в квартире только двое, и никто из нас не спит и даже не находится на грани сна. Я киваю.
— Да. — Я закрываю глаза. — Что самое страшное у тебя в голове, Захара?
Я не ожидаю, что она ответит, но она отвечает.
— Наверное, то, что мой отец никогда не простит меня за то, что случилось в Святого Агнесса. Что он никогда не полюбит меня снова, и из-за этого никто больше никогда не полюбит.
Так вот оно, сингулярность в черной дыре печали в сердце Захары Блэквуд. Та болезненная точка бесконечной плотности, из которой ничто не может вырваться, даже весь ее свет и красота.
— Твой отец любит тебя, — говорю я ей. — Наверное, все видят это, кроме тебя.
— Не так, как раньше.
— Ну и что? Даже если бы он не любил тебя. Даже если он тебя ненавидел? Ну и что? Это не помешает никому другому любить тебя.
— Тогда что их останавливает? — спрашивает она.
— Ничего. Зак и Тео любят тебя. Санви и Рианнон любят тебя.
Я люблю тебя.
Всю твою красоту, и все шипы тоже.
Она молчит, обдумывая то, что я ей сказал. Она не противоречит мне. Вместо этого она спрашивает: — И что же самое страшное у тебя в голове?
— То, что я не смогу защитить тех, кого люблю, — говорю я ей, потому что никогда не лгу ей. — Что смерть — это единственное, на что я гожусь.
Она слегка насмехается, но в ее голосе нет яда, как обычно. — Да ладно. Ты даже не боишься умереть.
— Я не боюсь умереть. Я просто не хочу.
Она смотрит на меня, темные веера ее ресниц медленно двигаются вверх и вниз. Затем она ложится на спину, ее голова исчезает из виду, а вместе с ней и ее кудри.
— Чего же ты хочешь? — спрашивает она. — Ты никогда не говорил.
— Наверное, того же, чего хотят все остальные. Быть свободным, быть счастливым. Любить и быть любимым. Быть хорошим человеком и прожить хорошую жизнь. Обычное дерьмо.
— Обычное дерьмо, — повторяет она.
— Разве не этого ты хочешь? — спрашиваю я.
На этот раз она молчит так долго, что я уверен, что она заснула. Я переворачиваюсь на бок, чтобы немного разгрузить спину. Я все равно знаю, чего хочет Захара Блэквуд, и мне даже не составит труда дать ей это.
Затем она снова заговорила. — Если я включу лампу, ты будешь продолжать читать мне?
— Что-Плато?
— Да.
Я смеюсь и достаю книгу, которую отложил в сторону после того, как она выбила ее у меня из рук. — Да, хорошо.
— Правда?
Лампа на другой прикроватной тумбочке загорается. Свет тусклый, его достаточно, чтобы я мог разглядеть страницы.
— Да, правда, — говорю я ей. — Я сделаю все, что ты захочешь. Всегда. Неважно, что.
— Неважно, что? — пробормотала она коварно.
Я открываю страницу наугад и начинаю читать. Либо она засыпает, либо слишком сердита, чтобы говорить что-то еще; Захара не произносит ни слова до конца ночи.