Это казалось маленьким прорывом. Он еще не признался, что произошло какое-то событие, которое заставило его бояться. Я не стал усиливать преимущество.
- Что ты сделал? - спросил я.
Он снова пожал плечами.
- Поужинал с мамой и папой, сделал уроки, пошел спать.
- Ты играл с детьми после школы?
Он покачал головой.
- Им тоже не хватало Уолдо?
- Не знаю.
"Идиот, - подумал я. - Кретин, полный кретин". Эта мысль внезапно забилась как пульс в моей голове. Томми сказал мне то, что нужно, и я чуть не упустил это, как упускал эту деталь все время.
- Томми. Когда ты ложился в постель, ты сразу засыпал?
Взгляд Томми был обращен внутрь. Он сильно сощурился.
- Иногда, - сказал он.
- Ты просыпался среди ночи? - Я говорил наугад, но попадал в цель. Я мог догадаться об этом по лицу Томми.
- Да, - произнес он так тихо, как будто боялся кого-то разбудить.
- И что же тогда делал?
- Просто лежал, - ответил Томми.
Я мог себе это представить. Я знал, что он тоже вспоминал те ночи. Огромный белый дом погружался в темноту, и Томми был так мал на его фоне, что чувствовал себя совсем покинутым.
- Что ты чувствовал? - спросил я.
- Было холодно, - сказал Томми, пожимая плечами.
"Холодно? - подумал я. - В мае?" Может, отец Томми включал кондиционер среди ночи? Или холодно было только Томми?
Я посмотрел на него, на мальчика в рубашке, с аккуратно уложенными волосами, который почти стал взрослым. Так я обращался с ним все это время. Так обращался с ним Остин, заставляя его до времени взрослеть, навязывая ему мужественность и искушенный взгляд. Я был не прав, совсем не прав.
- Почему ты не говорил об этом родителям? - спросил я.
Потому что дом был холодным, большим и темным, и на другом его конце спал мужчина, и Томми не знал, можно ли теперь доверять хоть одному мужчине.
Он не ответил.
- Ты думал о том, что произошло? - спросил я.
Томми поднял глаза, дикие, испуганные. Я вскочил и рывком приблизился к нему, обхватил его правой рукой за плечи, а он уцепился за левую. Я крепко обнял его.
- Все хорошо, - приговаривал я, пока он плакал. - Все хорошо.
Он, наверно, впервые плакал на глазах у посторонних, впервые после тех ночей в темноте. Он ужасно очерствел с тех пор, но душа оставалась живой. Томми нужен был не друг, а отец. Отец, который не будет толкать его во взрослый мир.
Я подумал о Дэвиде, мне показалось, что в последнюю нашу встречу этот мальчик в смокинге страстно желал, загнав эту мысль глубоко внутрь, чтобы его защищали, о нем заботились.
Я прижимал Томми к груди, загораживая его не только от Остина, но и ото всех в зале, пока его рыдания не затихли. Томми еще не был потерян. Я мог спасти его, но только с его помощью.
- Томми, - сказал я, хватая его за руку. Он испуганно взглянул на меня, губы сжаты. - Расскажи этим людям, что произошло.
- Мне придется протестовать, ваша честь, - спокойно произнес Элиот. Мы не видим свидетеля, потому что прокурор загораживает его, обвиняемый лишен права смотреть на свидетеля. И кажется, окружной прокурор оказывает давление на Томми.
"Острый взгляд, Элиот". Пока он говорил, я сжимал руку Томми и потом произнес:
- Расскажи им правду.
Я вернулся на свое место.
Томми выглядел пугающе спокойным. Он смотрел на меня, как я и просил его, готовя к сегодняшнему заседанию на прошлой неделе. Я утвердительно кивнул.
- Уолдо все-таки вернулся в тот дом?
- Да, - отчетливо ответил Томми. Он неотрывно смотрел на меня.
- Через какое время?
- Не знаю.
- Через неделю? - спросил я. - Через месяц? Год?
- Через несколько дней, - сказал Томми.
Три, четыре, пять дней болезненного напряжения, мучительных догадок, навсегда ли бросил его друг.
- Ты был рад снова его увидеть?
- Да. - Можно было представить себе восторг Томми, когда он понял, что его друг вернулся, но сейчас в суде он не улыбался.
- Что вы делали вместе? - спросил я.
- То, что делают друзья: катались на машине, разговаривали, смеялись над анекдотами.
Остин дотрагивался до его руки или ноги, и Томми тут же пугался, но касания были невинными.
- Что-то еще произошло?
- Нет! - выпалил Томми.
Это была правда.
- Ты продолжал видеться с обвиняемым?
- Да.
Я рискнул.
- Тогда давай поговорим о том самом дне. Ты понимаешь, какой день я имею в виду, Томми. Какое это было число? Первый раз?
Томми не пришлось долго раздумывать. Он сглотнул, но лишь потому, что его голос еще не окреп. Он смотрел на меня, отвечая на вопрос.
- Двадцать третье мая, - сказал он. - Тысяча девятьсот девяностого года.
- Ты пошел к дому?
- Да.
- Ты пошел туда в первый раз?
- О нет. Я был там... много раз прежде.
- Ты уже разговаривал с Остином с глазу на глаз?
- Да.
- Он тебе нравился, Томми?
- Да, - снова сказал он.
Ответ на этот простой вопрос снова чуть не заставил его разрыдаться.
- Как он обращался с тобой?
Томми задумался.
- Он говорил со мной так, будто ему было интересно, о чем я думал. Иногда это было заметно, когда говорил кто-то другой, Уолдо как будто подмигивал: "Слушай! Что за дурень!" Мы смеялись, а все остальные не понимали, в чем дело.
Томми выдал все это как ребенок, рассказывающий про свое последнее увлечение.
