- Мейер давным-давно у себя в комнате, - невозмутимо заявляет Редер. Я же вам рассказывал, он совсем пьяный вернулся в седьмом часу из пивной. Но я предлагаю вот что: мун-дир...
- Верно! Скорей, Губерт, бегите, расскажите ему в чем дело. Вы отыщете его, он наверняка еще у Гаазе. Впрочем, нет, ничего не рассказывайте, скажите просто, что мне нужно немедленно его повидать. Только где? Скажите, на старом месте... но как я вырвусь отсюда? Мама меня теперь не выпустит!
- Нет! Барыня! - невозмутимо предупреждает Губерт Редер.
- Ну, что у вас тут? Заговор? - удивилась фрау фон Праквиц, останавливаясь в дверях каморки. - Я тебя везде ищу, Виолета, а ты, оказывается, здесь! - Она переводит взгляд с одного на другого. - Почему у вас у всех такой смущенный вид? - И еще более резко: - Я хочу знать, что тут происходит? Ну, Вайо, ты меня слышишь?
- Простите, барыня, что я позволяю себе вмешаться, - раздается голос лакея Редера. - Смысла нет, барышня, дольше скрывать. Мы должны сказать барыне.
Бездыханная тишина, отчаянное биение сердец.
- Простите, барыня, говоря по правде, все это из-за косули.
Тишина. Молчание.
- Какой косули? Что за вздор? Вайо, прошу тебя...
- Да из-за косули в клевере, о которой говорил и господин ротмистр, поясняет Редер. - Прошу прощения, барыня, что я слышал весь разговор. Это было позавчера за ужином. Я как раз подавал линей.
Бесстрастный, как всегда слегка назидательный голос Редера словно обволакивает все серым туманом.
- Косуля сразу исчезла, как раз когда господин ротмистр сидел в засаде. А господин ротмистр так радовался, барыня сами слышали...
- Я все еще не знаю, что здесь за собрание!
- Лесничий сегодня, наконец, выследил ту косулю, барыня, в сераделле у Гаазе, и сегодня вечером ее пристрелят, оттого что она бегает туда и сюда, жрет посевы. Вот мы и хотели, так как господин ротмистр в отъезде, чтобы барышня сделала ему сюрприз. Мы нехорошо поступили, барыня, что скрыли от вас... Это я предложил подождать, пока барыня ляжет, так как сейчас полнолуние, и для винтовки света довольно, говорит Книбуш.
- Перестаньте же, наконец, так несносно гудеть, Губерт, - замечает барыня с явным облегчением. - Вы ужасный человек. Целыми днями ждешь, хоть бы он рот раскрыл! А когда вы его, наконец, открываете, ждешь только одного, чтобы вы его поскорее закрыли. И со служанками вы могли бы быть полюбезнее, Губерт, вас от этого не убудет!
- Слушаюсь, - невозмутимо отвечает лакей Редер.
- А ты, Вайо, - продолжает фрау Праквиц свою нотацию, - просто дурочка. Мне бы ты могла все преспокойно рассказать, мы сюрприз папе этим ничуть не испортили бы. Следовало бы тебя, в наказание, не пустить, но раз уж косуля именно сегодня в сераделле... Только вы ни на шаг от нее, Книбуш. Господи, да что такое с вами, Книбуш, отчего вы плачете?
- Ах, просто с испуга, барыня, с испуга. Когда вы там стояли в дверях... - заскулил старик. - Я не мог удержаться. Но это радостный испуг, барыня, это слезы радости...
- Мне кажется, Губерт, - сухо продолжала барыня, - что и вам следует немного привести себя в порядок и пойти с ними. А то если они встретят в лесу порубщика, наш добрый Книбуш, пожалуй, опять расплачется от радости, и Вайо придется одной выпутываться.
- Ах, мама, - сказала Вайо, - не боюсь я ни порубщиков, ни браконьеров.
- Лучше, если бы ты кое-чего и боялась, моя милая Виолета, многозначительно сказала фрау фон Праквиц. - А больше всего бойся всяких секретов. Значит, как я сказала, Губерт пойдет с вами.
- Хорошо, мама, - послушно отозвалась Виолета. - Подождите минутку, я сейчас переоденусь.
И она побежала наверх, а мать осталась с обоими мужчинами и задала им головомойку "за все эти секреты с Вайо, с ребенком". Она пробрала их весьма основательно, но осталась все же не совсем довольна. Присущее ей, как и всякой истинной женщине, чутье безошибочно подсказывало, что тут что-то не так. Но, поскольку Вайо еще совсем ребенок, ничего особенно страшного быть не могло, и она успокоилась на мысли, что проступки дочери обычно оказывались довольно безобидными. Ее худшее преступление состояло до сих пор в том, что она загубила свои чудесные косы и остриглась под "бубикопф". А такое преступление можно, слава богу, совершить только однажды.
4. ПЕТРА УХАЖИВАЕТ ЗА СТЕРВЯТНИЦЕЙ
Женская камера в полицейской тюрьме на Александерплац переполнена до отказа. Когда тюрьма строилась и камера была готова, на зеленой, окованной железом двери пометили и кубатуру воздуха в камере: столько-то, мол, кубических метров для одной женщины - за глаза. Вторую койку туда поставили уже давным-давно, и что там две койки, казалось даже старейшим служащим вполне нормальным.
Но тут началась инфляция. Наплыв арестованных все рос. Над двумя койками появились еще две; так, одним махом удвоили вместимость камеры. Но и этого уже давно не хватало. И теперь, когда, день за днем, зеленые фургоны "для утиля" привозили арестованных женщин, их без разбору запихивали в эту камеру. А вечером бросали на пол несколько матрасов и одеял; устраивайтесь как знаете!
