- Зачем это? Какой толк говорить да писать? Он же целый год видел тебя, каждый день, и если он тебя все-таки не знает, так никакое писание не поможет. И потом - он может справиться в дежурке, там-то ему скажут, что ты здесь, они же из этого секрета не сделают. И если он притащится сюда пожалуйста, ты сойдешь вниз и скажешь ему: так и так, голубь мой, я хочу сначала проверить себя, и ты сначала проверь себя... и у меня будет ребенок, скажешь ты, не вздумай говорить: у нас будет ребенок... Он будет у тебя и у тебя должен остаться... И я-де хочу, чтобы у ребенка отец настоящим мужчиной был, который добыть может что пожевать, знаешь ли... покушать, а не голодать, чтобы люди, живя с тобой, не падали на улице в обморок, понимаешь ли...
- Тетушка Крупас! - просит Петра, так как старуха снова распаляется гневом.
- Да, да, ягодка, - сердито продолжает та, - можешь все это спокойненько выложить ему, не бойся, он от этого не полиняет, такие вещи мужчина должен выслушивать, они только на пользу...
- Хорошо, - говорит Петра, - а что я буду делать эти полгода?
- Вот, ягодка, - отзывается тетка Крупас обрадованно, - первое разумное словечко за весь вечер сказала. А теперь садись-ка уютненько рядом со мной на кровать - эта коза спит небось - и давай как следует потолкуем. О мужчинах говорить не будем, - настоящей женщине вообще не след столько говорить о мужчинах, очень они тогда задаются, а цена-то им не больно велика... Что ты будешь этот год делать? Я тебе сейчас скажу: меня замещать будешь!
- Ну? - воскликнула Петра, немного разочарованная.
6. ПЕТРА - ЗАМЕСТИТЕЛЬНИЦА ФРАУ КРУПАС
- Да, ты говоришь "ну"... - повторила старуха ласково и, кряхтя, закинула ногу за ногу, причем обнаружилось, что на ней надеты, помимо совершенно немодных длинных сборчатых юбок (под юбкой имелась еще нижняя юбка), невозможно толстые, своей вязки шерстяные чулки, это теперь-то, в разгар лета.
- Ты говоришь "ну", ягодка, и ты права! Как может такое хорошенькое молодое сознание заменять меня, старую кочерыжку, - да я и на чучело смахиваю, верно?
Петра, смущенно улыбаясь, покачала головой.
- Но ты не права, ягодка. И почему ты не права? Оттого, что ты и чеки писала, когда башмаками торговала, и глаза у тебя есть, чтобы примечать то, что надо примечать. Это я себе тут же сказала, как ты в камеру вошла. Не зевай, сказала я себе, наконец-то опять такая, у которой глаза зоркие, а не гляделки, как у этих телок нынешних: смотрит и ничего не видит...
- У меня, правда, такие глаза? - спросила Петра с любопытством, так как на мысль о том, что у нее другие глаза, чем у прочих девушек, зеркало ее еще не наводило, да и Вольфганг Пагель ей этого не говорил, хотя ему иной раз и приходилось испытывать на себе действие этих глаз.
- Да уж поверь мне! - заявила Крупас. - Понимать глаза я научилась на Фрухтштрассе, где у меня пятьдесят - шестьдесят человек работает, и все они лгут мне ртом, а глазами лгать труднее! И вот сижу я в этом окаянном клоповнике, так и так прикидываю, что мне на этот раз дадут, надеюсь, что три месяца, только вернее - до полугода дотянут. Киллих тоже говорит полгода, а Киллих редко ошибается, да ему и грех ошибаться-то, ведь он мой поверенный...
Петра смотрит на нее с некоторым недоумением, но старуха энергично кивает головой и заявляет:
- Успеется! В свое время все узнаешь, деточка. И как ты давеча сказала "ну!", так можешь потом "нет" сказать, я не обижусь. Только не скажешь ты...
При этом вид у нее такой уверенный и решительный и вместе с тем добродушный, что у Петры действительно исчезают все сомнения, какие могли бы появиться при столь смиренной готовности старухи покориться тюремному наказанию.
А фрау Крупас продолжает:
- И вот я сижу и думаю: полгода кутузки - это хорошо, отдохнуть ведь тоже не мешает, а вот что с делом будет, да еще в такие времена? Рандольф толковый человек, а считать - слаб, теперь же, когда все - на миллионы, да каждый день по-новому - это никуда не годится, согласись с этим. И нельзя тоже обходиться только грифельной доской да мелом - это ты и сама прекрасно понимаешь.
И Петра понимает и кивает головой, как хотелось бы фрау Крупас, хотя ей еще далеко не все ясно.
- Да, вот я сижу и раздумываю о заместителе, слово-то хорошее, да все они тащат, как голодные вороны, и никто не вспомнит про старуху в кутузке. И вот входишь ты, детка, и я вижу тебя и твои глаза. И вижу я, что между вами обеими тут началось, и слышу, чем она тебя корит, - а потом она еще и на меня напала да волосы начала выдирать, а уж ты и в одеяла закатываешь, и все-то ты по-хорошему делаешь, без злости, и все же нет в тебе этого противного душка, как у тех, из армии спасения...
Петра слушает молча и бровью не ведет. Хорошо все-таки, когда тебя хоть немного похвалят, а если человек побит жизнью и затравлен - особенно хорошо.
