- Не знаю, - хмуро отвечает Пагель. И он действительно не знает. Ему только не хочется уезжать, не спросив Петру хотя бы о том, правду ли сказали про нее. Иногда ему кажется, что чиновник наверняка сказал неправду, это же невозможно, он же знает Петру! А затем, наоборот, что чиновник все-таки сказал правду, ему смысла нет врать, вероятно, все так и есть. С игрой покончено, хмель улетучился, победа стала поражением - как одинок он теперь! Ах, Петер, Петер! Кто-то все же был подле него, живое существо, привязанное к нему, - неужели все пропало!
- Я завтра утром уезжаю, - говорит он с мольбой. - Неужели невозможно это устроить сегодня ночью? Ведь никто же ничего не заметит?
- Да что вы воображаете! - сердится старичок. - Внутри-то ведь тоже есть охрана! Нет, совершенно невозможно. - Он что-то обдумывает, испытующе смотрит на Пагеля, затем снова бормочет: - Да и вообще...
- Что - да и вообще? - спрашивает Пагель с некоторым раздражением.
- Да и вообще-то свиданья у нас не разрешаются, - поясняет чиновник.
- А не вообще?
- Не вообще - тоже не разрешаются.
- Так, - задумчиво говорит Пагель.
- Ведь у нас же здесь полицейская тюрьма. - Старичок, видимо, хочет уточнить ситуацию. - В следственной тюрьме судья может разрешить свидание, а здесь у нас этого не делается. У нас ведь арестованных держат всего несколько дней.
- Несколько дней... - повторяет Пагель.
- Да. Справьтесь на той неделе в Моабите.
- Так это верно, что я и завтра рано утром не смогу повидать ее? Никаких исключений не бывает?
- Безусловно нет. Но если вам, например, что-нибудь известно насчет того, что ваша подруга не виновата и вы скажете об этом завтра утром комиссару, ее выпустят, это ясно.
Пагель молчит, задумавшись.
- Только не похоже, что вы пришли за этим, верно ведь? С этим вы бы не заявились ко мне ночью. Вам хочется поговорить с вашей подругой просто так, частным образом, верно ведь?
- Мне хотелось спросить у нее одну вещь...
- Ну, так напишите ей письмо, - ласково советует старичок. - Если в письме нет ничего о том деле, по которому она сидит, то ей письмо передадут и разрешат ответить вам.
- Но ведь я насчет ее дела как раз и хочу спросить!
- Да, молодой человек, тогда уж вам придется потерпеть. Если вы насчет дела справиться у нее хотите, так вам этого и в следственной тюрьме не разрешат. До суда с ней о ее деле нельзя говорить.
- А сколько это может продлиться? - Пагель в полном отчаянье.
- Ну, смотря какое дело. Она созналась?
- В том-то и суть. Она созналась, но я ей не верю. Она созналась в том, чего вовсе не делала.
Старичок сердито хватается за свою газету.
- Идите-ка вы лучше спать. Если вы собираетесь уговорить сознавшуюся, чтобы она свое признание взяла назад, вам долго придется ждать свидания. И писать ей вам тоже не разрешат, во всяком случае, она не будет получать ваших писем. Хорош, нечего сказать! И я еще тут устраивай вам тайное свидание! Нет, идите-ка домой. Хватит с меня.
Пагель опять стоит в нерешительности. Затем говорит с мольбой:
- Но ведь это же бывает, случается же, что человек сознается в том, чего он не совершил. Я читал об этом.
- Читали, говорите? - повторяет старичок язвительно. - А я вам вот что скажу, юноша, если человек делает ложное признание, так он обязательно натворил что-нибудь похуже. Да, да, вор сознается в ограблении, а он на самом деле совершил убийство. Вот так оно и бывает. И если ваша подруга созналась, поверьте, она уж знает почему. Я бы очень поостерегся отговаривать ее. А то как бы еще хуже не влипла!
И старичок опять сердито косится на Пагеля через пенсне. А тот стоит как громом сраженный. Слова старика, сказанные совсем в другом смысле, пролили новый свет на признание Петры. Да, да, созналась, чтобы избежать худшего, созналась в том, что больна и торговала собой, чтобы бежать от него, Вольфганга. Лучше в камере, чем вместе в одной комнате. Прочь! Прочь! Утрачена вера, окончательно утрачено доверие, - уйти от него, уйти из этого мира, уйти от невыносимого - к тому, что можно вынести. Еще один драгоценный выигрыш сорван. Вчистую, все...
- Благодарю вас, - говорит Пагель очень вежливо. - Вы мне в самом деле дали хороший совет.
И он медленно идет по коридору, прочь от двери, сопровождаемый недоверчивым взглядом старичка.
Сейчас самое время забрать свои вещи на Танненштрассе. В этот час мать, наверно, не ждет его. В этот час она крепко спит. На Александерплац он, конечно, найдет такси. Слава богу, что Штудман дал ему денег, Штудман - не игрок и единственный капиталист, Штудман - великий помощник, Штудман нянька, покровитель мокрых куриц, касса помощи для погорельцев. Впрочем, общение со Штудманом должно действовать благотворно, можно, пожалуй, даже радоваться перспективе поехать с Штудманом в Нейлоэ.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. НОВОЕ НАЧАЛО НОВОГО ДНЯ
1. ЗОФИ ПРОСЫПАЕТСЯ
