Снова открывается дверь, и входит лакей в ливрее, доподлинный лакей. Он не нуждается, как та толстуха, в каком-то предлоге, он наискосок пересекает кухню, поднимается на две ступеньки и подходит к сидящему за столом Вольфгангу. Лакей уже пожилой человек, но лицо у него румяное, приветливое.
Без тени смущения он протягивает Вольфгангу руку и говорит:
- Меня зовут Гофман.
- Пагель, - говорит Вольфганг после короткого колебания.
- Очень душно сегодня, - приветливо говорит лакей тихим, но очень четким, обработанным голосом. - Не прикажете принести вам чего-нибудь прохладительного - бутылку пива?
Вольфганг секунду раздумывает, потом:
- Нельзя ли попросить стакан воды?
- Пиво расслабляет, - соглашается тот. И приносит стакан воды. Стакан стоит на тарелке, и в воде плавает даже кусочек льда, все как полагается.
- Ох, вот это приятно, - говорит Вольфганг и жадно пьет.
- Не торопитесь, - говорит лакей все с тою же приветливой важностью. Всей воды вы у нас не выпьете... Льда тоже хватит, - добавил он, помолчав, и в углах его глаз заиграли морщинки. Однако приносит еще стакан.
- Очень признателен, - говорит Вольфганг.
- Фройляйн Лизбет сейчас занята, - говорит лакей. - Но она скоро придет.
- Да, - говорит медленно Вольфганг. И встряхнувшись: - Я, пожалуй, пойду, я уже отдохнул.
- Фройляйн Лизбет, - продолжает приветливо лакей, - очень хорошая девушка, хорошая и работящая.
- Конечно, - вежливо соглашается Вольфганг. Лишь мысль о последних своих деньгах в кармане фройляйн Лизбет еще удерживает его здесь. Эти две-три еще недавно презираемые им бумажки позволят ему быстро вернуться на Александерплац.
- Хороших девушек много, - подтверждает он.
- Нет, - говорит решительно лакей. - Извините, если я вам возражу: хорошие девушки того сорта, какой я разумею, встречаются не часто.
- Да? - спрашивает Вольфганг.
- Да. Добро надо делать не только ради того, что это тебе приятно, а из любви к добру. - Он еще раз посмотрел на Вольфганга, но уже не так приветливо, как раньше. ("Чучело гороховое", - думает Вольфганг.)
Лакей говорит, как бы ставя точку:
- Подождите, теперь уже недолго.
Он уходит из кухни так же тихо, так же степенно, как вошел. Вольфгангу кажется, что у лакея сложилось о нем неблагоприятное суждение, хоть он, Пагель, почти ничего ему не сказал.
Нужно посторониться: девушка, возившаяся у плиты, подходит со скатертью, потом с подносом и начинает накрывать на стол.
- Не беспокойтесь, сидите, - говорит она. - Вы не мешаете.
У нее тоже приятный голос. "Люди в этом доме хорошо говорят, подумалось Вольфгангу. - Очень чисто, очень четко".
- Это ваш прибор, - говорит девушка гостю, который, ни о чем не думая, воззрился на бумажную салфетку. - Вы сегодня обедаете у нас.
Вольфганг делает бездумное, но отклоняющее движение. В нем просыпается беспокойство. Дом стоит совсем неподалеку от палаццо фон Цекке, и все же очень от него далеко. Но зачем же с ним разговаривают как с больным, нет, как с человеком, который в припадке безумия сделал что-то дурное и с которым говорят пока что бережно, чтоб не разбудить его слишком неожиданно.
Девушка сказала:
- Вы же не захотите огорчить Лизбет. - И, помолчав, добавила: - Барыня разрешила.
Она накрывает, позвякивает ножами и вилками - чуть-чуть, ее руки делают все проворно и бесшумно. Вольфганг сидит неподвижно, это, должно быть, какое-то оцепенение - от жары, конечно. "Как будто пришел с улицы нищий и ему с разрешения хозяев подают обед. Мама приказала бы Минне намазать маслом ломоть-другой хлеба, на кухню нищие не допускались. В лучшем случае подавалась через дверь тарелка супа, которую надо было выхлебать, сидя на лестнице.
Здесь, в Далеме, больше утонченности, но для нищего разница невелика: за дверьми ли он или на кухне, нищий остается нищим, и днесь, и присно, и навеки. Аминь!"
Он ненавидит себя за то, что не уходит. Не нужно ему никакого обеда, что ему обед? Он может пойти обедать к матери; Минна рассказывала, что там для него всегда ставится прибор. Ему не то что стыдно, но нечего разговаривать с ним как с больным, которого нужно щадить, он не болен! Только эти проклятые деньги! Почему он не выхватил у нее из рук свои жалкие бумажки? Он сейчас сидел бы уже в поезде метро...
Он нервно вынул сигарету, приготовился уже закурить, но девушка сказала:
- Пожалуйста, если можете потерпеть, не сейчас. Как только я отошлю кушанья. Барин так чувствителен к запахам...
Дверь раскрывается, и входит девочка, господская дочка лет десяти двенадцати, светлая, радостная, легкая. Она, конечно, ничего не знает о злом, сером, чадном городе где-то там! Ей хочется посмотреть на нищего, по-видимому, в Далеме нищий и впрямь редкое явление!
- Папа едет, Трудхен, - говорит она девушке у плиты. - Через четверть часа можно подавать... Что на обед, Трудхен?
- Пришла по кастрюлям нюхать! - смеется девушка и снимает крышку. Поднимается пар, девочка деловито потягивает носом. Говорит:
- Ох, зеленый горошек, только и всего. Нет, правда, Трудхен, скажи!
- Суп, мясо и зеленый горошек, - говорит Трудхен, состроив постную мину.
