Антиквар молча слушал, потом небрежно, но с заметной холодностью сказал:
- Да, да. Понимаю. Разумеется.
Пузан, доктор Майнц, куда-то незаметно отлучавшийся, опять вошел. Антиквар посмотрел на своего ученого помощника, помощник перехватил его взгляд и слегка кивнул.
- Во всяком случае, - сказал антиквар, - ваша матушка не чинит препятствий к продаже. - И на вопросительный взгляд Пагеля: - Я распорядился снестись с нею по телефону. Извините, пожалуйста, не в порядке недоверия. Но я делец, осторожный делец. Я не хочу осложнений...
- И вы заплатите?.. - спросил Пагель коротко и сердито.
Его мать одним словом, сказанным по телефону, могла помешать продаже. Она этого не сделала - значит, разрыв окончательный, почувствовал Вольфганг. Пусть идет, если хочет, своей дорогой; теперь ему других дорог не будет, только свои. Ей нет до него дела.
- Я даю вам, - сказал антиквар, - тысячу долларов, иначе говоря семьсот шестьдесят миллионов марок. Если вы оставите картину на комиссию, чтобы я повесил ее здесь и продал для вас, возможно, мы за нее получим значительно больше. Но, как я понимаю, деньги вам нужны немедленно?
- Немедленно. Сейчас же.
- Ну, скажем, завтра утром, - улыбнулся тот. - Это тоже очень быстро. Я вам их пришлю с рассыльным куда вы укажете.
- Сегодня! - сказал Пагель. - Сейчас. Я должен... - Он не договорил.
Антиквар внимательно на него посмотрел.
- Мы уже сдали наличность в банк, - сказал он ласково, как если бы объяснял что-нибудь ребенку. - Я никогда не оставляю денег на ночь. Но завтра утром...
- Сейчас! - сказал Пагель и положил руку на раму картины. - Иначе продажа не состоится.
О, Пагель правильно оценил положение! Хотя антиквар и не одобряет непослушного сына, отнявшего у матери ее любимую картину, хотя он, узнав о том, перешел на холодный тон, он, однако, при всем своем неодобрении охотно воспользуется конъюнктурой и купит картину. Этот крупный, самоуверенный, богатый человек с черной ассирийской бородой тоже с гнильцой, как и все. Нет ни малейшего основания совеститься его... Наоборот: он, Пагель, продает из нужды, а бородатому нет никакой нужды покупать.
- Я должен, - сказал спокойно Пагель, - провернуть всю операцию за полчаса. Мне деньги нужны сегодня вечером, а не завтра утром. Найдутся другие покупатели...
Тот сделал рукой протестующий жест: в отношении этой картины не могло быть и речи о других покупателях.
- Деньги мы достанем. Я еще не знаю как и где. Но достанем.
Он пошептался со своим адъютантом Майнцем, который кивнул головой и вышел.
- Прошу вас, пройдемте со мной, господин Пагель. Да, да, картину можете спокойно оставить здесь - я ее купил.
Пагеля провели в кабинет, большую, почти темную комнату; по стенам висели только наброски углем какого-то безвестного художника, исполненные широкими штрихами.
- Прошу вас, садитесь. Да, пожалуй, там. Вот перед вами сигареты. Я поставлю тут поближе виски и бутылку содовой. Операция займет... - с легкой усмешкой, - может быть, и тридцать пять минут. Так что устраивайтесь поудобнее. Войдите!
Входили один за другим служащие фирмы - начиная с высокообразованных искусствоведов и кончая неграмотными уборщицами, уже приступившими было к своей вечерней работе. Доктор Майнц разъяснил им, в чем дело, и они, не говоря ни слова, подходили к письменному столу хозяина, вынимали из карманов, пиджачных и жилетных, из кошельков, из портмоне все, что имели, сосчитывали, а хозяин записывал: "Доктор Майнц: миллион четыреста тридцать пять тысяч. Фройляйн Зиберт: двести шестьдесят тысяч. Фройляйн Плош: семьсот тридцать три тысячи. Благодарю вас, фройляйн Плош..." Хорошая, видно, спайка была в этом доме между хозяином и служащими, каждый отдавал деньги без слов, естественно, точно так и полагалось, и это производило приятное впечатление. Они, может быть, отказывались от чего-нибудь, намеченного на сегодняшний вечер, эти стенографистки, счетоводы, служители картинной галереи. Иногда кто-нибудь из них останавливал взгляд на господине в кресле, который пил виски с содовой и курил; то был не враждебный, то был совершенно равнодушный взгляд.
Им безразлично, на что этому человеку в поношенном кителе так срочно понадобились деньги, что они должны отказаться от своих вечерних удовольствий; но им не безразлично, останется здесь или нет картина, которую хозяин захотел купить. Сдача денег, подсчет, запись производились с обеих сторон так естественно - без усиленных выражений благодарности со стороны хозяина, без дешевых шуток и смущенных объяснений, что эта естественность едва не побудила Пагеля все объяснить самому, сказать виновато: "Деньги нужны мне в самом деле сегодня же. Дело в том, что моя девушка в тюрьме, и я должен..."
Да, но что же он в сущности должен?.. Во всяком случае, он должен иметь деньги, много денег.
Вольфганг Пагель ничего не сказал.
- Минуточку, фройляйн Бирла, - остановил хозяин. - Я вижу, у вас в портмоне еще пятьдесят тысяч - вы меня извините, но сегодня мы должны выскрести все до последней марки...
Хорошенькая брюнетка смущенно пробормотала что-то насчет трамвая.
