Кевин вздрогнул, воспоминания о боли и страхе отразились на его лице. Он заплакал. Он плакал до конца интервью.
— Мы уехали, — наконец сказал Кевин. — Он все время просил прощения и купил мне мороженое.
Я перемотал пленку, будто собираясь прокрутить снова. Вместо этого выключил телевизор, и экран утонул в темноте. Воцарилось молчание. Я смотрел на погасший экран. Я не повернулся к Элиоту, пока не включил лампу. Свет, казалось, захватил его врасплох.
Его лицо было искажено, как у Кевина. В глазах стояли слезы. Остывший чай ждал его на кофейном столике.
— Он стал жертвой Остина, — сказал я, хотя подчеркивать было необязательно.
— Как ты думаешь, он говорит правду?
Элиот не потрудился смахнуть слезы.
— Чего ты хочешь? — спросил он. Это был ответ на мой вопрос.
— Я хочу рассказать тебе еще одну историю и посмотреть, скажешь ли ты, кто здесь лжет. Ты ее знаешь, но вчера мне стали известны новые факты.
Я коротко описал встречу с Остином и как он выглядел, затем повторил версию Остина о причинах обвинений против него. Элиот, казалось, не реагировал. Раз или два он жестом просил меня продолжать, не углубляясь в детали, которые он знал.
— И Остин стал обвиняемым, — заключил я. — Мальчики вроде Кевина и Томми были принуждены дать показания против него. Неужели этот ребенок, которого ты только что видел, говорил неправду насчет того, кто его изнасиловал?
Элиот покачал головой, как будто собираясь возразить. Я подождал, но объяснений не последовало.
— Скажи мне, Элиот. Остин говорил правду?
Элиот, по-видимому, меня не слушал. Его мысли были далеко. Ему пришлось приложить усилие, чтобы понять, о чем я говорю.
— Насчет пожара в общественном центре и тела, найденного в подвале? — переспросил он. — О да. Я верю, что так оно и было. Об этом поговаривали. Вполне вероятно.
Я был удивлен. История оказалась правдивой. Мне надо было многое успеть сделать. Остин будет содействовать мне, без сомнений. Если мы поторопимся, сможем…
— Но это дымовая завеса, — продолжил Элиот. — Не вижу связи с обвинениями против Остина. — Элиот буравил меня глазами.
— Но ты же помог ему, заставив невинного человека взять вину на себя. Ты пытался спасти его.
— Да, — согласился Элиот. — Мне очень жаль. Я не смогу снова тебе солгать. Но я обязан спасти Остина. Прошу тебя, Марк. Отпусти его.
Элиот уже давно не был моим боссом. Он не говорил со мной с позиции силы. Это была просьба. Я с пониманием посмотрел на него, но и только.
— Отпусти его на поруки, — умолял Элиот. — Думаю, он согласится. Он знает, что ему нужна помощь, он ненавидит то, что делает.
Он хотел продолжить, но я прервал его.
— Мне трудно будет на что-то решиться, Элиот, пока не услышу причину. И не могу представить себе причину, которая способствовала бы его освобождению.
Элиот посмотрел на меня, затем отвел взгляд. Он уже решил, как поступить, но ненавидел свое решение. Наконец он взял себя в руки.
— Я несу ответственность за Остина, — сказал он. — Я должен быть на скамье подсудимых, не он.
— Старые дела Остина не выплывут на суде, — сказал я. — Ему не с руки разглашать их, а у меня нет на то причин. Не понимаю, при чем тут ты. Эти обвинения новые.
Он покачал головой. Я замолчал. Элиот знал, что должен рассказать мне все или уйти. Уйти он не мог.
— Это самая страшная история, которая произошла со мной. — Наконец произнес он. — Никто об этом не знает, даже Мэйми.
Я много раз слышал истории Элиота. Он был ирландцем, поэтому всегда любил рассказывать, даже самые невероятные моменты, которые касались его самого. Но сейчас речь не шла об удовольствии. Он начал свое повествование безжизненно, стараясь изо всех сил не выказать своих эмоций.
