Рыскали всю ночь в окрестных падях и урёмах, к деревням принюхивались, истекая голодной слюной; тыкались мордами в комли продрогших осин, где снег помечен заячьим пометом и исчиркан лукавыми петлями.
На исходе ночи обнаружили сохатого в распадке, обложить хотели, но переярок сдуру спугнул раньше времени, и матерые только оттёрли сохача к реке и с наскока опрокинули в обрыв, надеясь кучу мяса добыть внизу. Однако не судьба: зверь долетел до середины обрыва, зацепился костяной рассохой за листвяжные стволы и оказался между небом и землей; откуда временами доносился до волков жалобно журчащий хрип и стон сохатого, и изредка на волчьи запрокинутые морды срывалась капля крови – дразнила.
Волчица, облизываясь, грозно морщила нос, ворчала, сидя на снегу и жёсткими глазами целилась под горло переярку – виновнику неудачи.
Голодные, злые потащились по светлеющему снегу в логово, но прекрасный слух поймал вдали фырчанье лошади, людские голоса – комсомольцы ехали в село Сторожевое за колоколами. Волки находились далеко и не успели наперерез, но что-то им подсказало: эти повозки ни в коем случае не надо упускать из виду.
И стая залегла в сугробах за околицей, дожидаясь возвращения людей и лошадей.
Ясное утречко было, мороз девкам уши колол и красные серьги раздаривал. Храмов, церквей и всяких поповских приходов было уже вдоволь закрыто и порушено в округе, и от этой весёлой, такой необычной и смелой работы – на благо всего человечества! – душа у комсомольцев ликовала, пела. И, находясь в приподнятом, задорном настроении, кто-то из девчат завёл звенящим голосом, а парни вдохновенно подхватили:
Таёжные распадки глуховато вторили молодым голосом. Потревоженная птаха улетала от зимника. Тёмно-бурая куница, перескакивая с дерева на дерево, мелкий сор на снегу оставляла, так называемую посорку – куски коры, хвою и мёрзлую ягоду. А следом за куницей – тревожно, быстро – белка начала по веткам прыгать, «перепархивая» всё дальше и дальше от зимней дороги. И заяц, уютно спавший в лунке под берёзами, подпрыгнул – задал стрекача.
Окрестная живность как-то странно стала реагировать на эту песню, как будто понимая и текст, и подтекст этого воинственного гимна строителей светлого будущего.
Но зимнюю, особенно чуткую природу встревожили не столько голоса людей, сколько предчувствие опасности, которая шла по пятам за людьми.
Почуяли это и лошади – наддали ходу. Фыркали. Глазами косили по сторонам.
И только люди на санях были беспечны. Широко, раздольно пели, раскрасневшись на морозе, как на свадьбе после доброго стакана самогонки. Руками размахивали – сами себе дирижировали. Глазами сверкали то грозно, то ласково. Парни смотрели на девчат, подмигивали и ненароком заигрывали – дело молодое, неженатое. Девчата, комсомолки строгих правил, грубовато и чересчур серьёзно отбивались от приставаний.
– Ты руки-то прими, не распускай!
– А я чего? – басил возница. – Я нечаянно.
– За нечаянно – бьют отчаянно. Знаешь такую присказку?
– Это раньше было так. До революции. А теперь… Кха-кха… За нечаянно – дают отчаянно.
– Вот я тебе сейчас как дам, так шапка полетит!
В санях захохотали. Потом какое-то время ехали молча. По-хозяйски посматривали на колокола, а точнее – на безобразные и жалкие остатки, которые везли на переплавку.
– Сколько пудов тут, интересно?
– Боголюбин мне когда-то говорил, что в самом главном колоколе…
И вдруг на передних санях кто-то взвизгнул – пронзительно и тонко – точно кнутом стегнул по ушам. Лошадь коротко заржала. Голоса парней перемешались с голосами девчат. Началась какая-то неразбериха. Паника. Передние сани сначала замедлили ход, а затем рванули пуще прежнего…
– Волки! – раздался крик. – Смотрите! Волки! С обрыва спускаются!
Серые тени метнулись по берегу – пропали за деревьями.
– Может, назад повернуть?
– Ну, а толку-то? Теперь хоть назад, хоть вперёд… один чёрт…
Не поддаваясь панике, в передних санях приподнялся хладнокровный громила – Анисим Кикиморов.
– Ничего, ребята! У меня наган! – успокоил он, сунув руку за пазуху.
– Что твой наган – с тремя патронами? А их, смотри, штук десять! Эх, ружье надо было, я же вам говорил… Так вы: «Давай, быстрей, быстрей…» А что теперь?
– Гони, давай! Что? Разболтался…
Лошади испуганно выкатывали дикие белки, храпели под ударами, но бежать быстрее не могли – груз тяжёлый. Комсомолки визжали, побледнев, – даже румянец пропал.
Неумолимо, хоть и медленно, расстояние сокращалось: серые точки росли, вытягивались, обретая головы, хвосты. Перепрыгивая через валежины, пускаясь напролом через кустарники, волки двигались крупным галопом один за другим – так легче в глубоком снегу. А вот и крепкий наст под ноги подвернулся, благодать: ощутив опору, стая развернулась веером и перешла на бешеный карьер…
Два крайних – слева и справа – ринулись наперерез.
– Нет, не успеем! Не уйдём! Ой, мамочки! Ой, догоняют!
