– Папуасы, господа! Какой народ? – Жизнерадостный Бернар снова улыбнулся от уха до уха. И тут же вдруг задумался. Посуровел. – Есть, правда, среди них один… Вот кого бы я убрал в первую голову. Пока такие моряки на корабле, мы будем себя чувствовать стесненно. В гостях, а не дома…
– Ну, так в чём же дело, месье Анатоуль? Вы тут хозяин или…
– Да вы не беспокойтесь, господа. Что касается нашего дела, тут никаких сомнений. – Капитан посмотрел на дверь, за которой стоял Ярыга; прошёлся по каюте и подумал: «Надо, наверно, позвать сюда боцмана, кружку водки дать ему для храбрости, и пускай готовит брезентовый мешок с пудовой гирей…»
Пароход неожиданно качнуло раз-другой, а потом завалило в такой крутой крен, что со стола полетели окурки, бутылка. Гости, не привыкшие к тому, что «почва ходит под ногами», изумленно охнули, слетев со своих мест и, оказавшись на четвереньках, в недоумении смотрели на капитана, спокойненько дымившего сигарой за столом и за дымом прятавшего снисходительную полуулыбку.
– Штормит, господа. А ведь странно, – сказал он. – На барометре штиль.
В приоткрытые стекла иллюминаторов, за которыми ночь раскидала созвездья, всё крепче и всё угрожающе слышалась широкая шипящая стихия. Тугие волны с белыми накрутами лениво шли наверх, лизали тусклый край луны, глотали звёзды и, дождавшись, пока пароход не окажется в огромной логовине – многотонной тяжестью рушились оттуда и железо мяли в жёстких лапах. Скрипели переборки, рвались провода антенн, подбитой чайкой стонал где-то расхлябанный под бурей такелаж… И в призрачно-туманном свете моря вдруг возникла бригантина и волевой, суровый, но справедливый капитан по прозвищу Рожа Ветров с трубкою, искрящейся у бороды. Бригантина шла на абордаж и уже находилась так близко, что неминуемо должно было случиться кораблекрушение, но этот странный бриг бесплотным духом прошёл сквозь современную плавучую громаду и Василий Волков ненадолго оказался под гудящим парусом – они его взяли с собой. Дух великого смелого предка вошел в его грудь и тогда он понял, на что надо решиться…
Очнувшись от короткого видения, Василий Волков хотел идти куда-то, но в эту минуту в дверь его каюты кто-то воровато стал входить – ручка тихонько скрипнула.
Это был Ярыга с маузером наизготовку.
«Главное, что вовремя и в самом нужном месте!» – через минуту-другую подумал Волков, глядя на связанного боцмана, лежащего на кровати; кровь стекала по жирной щеке, ягодками на подушку падала.
Стараясь не греметь подкованными башмаками, Волков спустился в машинное отделение, где приглушенно работало могучее разгоряченное сердце парохода.
Бледный, странно тихий, но решительный Волков подошёл к молодому белокурому Деду – механику – и, не угрожая, а просто демонстрируя боцманский маузер, устало приказал:
– Открывай кингстоны!
Дед изумлённо уставился на оружие.
– То есть как это – открывай?
Волков усмехнулся.
– Ну, чего ты рот открыл? Я сказал, кингстоны открывай!
– Мы же потонем…
Моряк вздохнул.
– Мы с тобой – дерьмо. Оно не тонет.
Белокурый прищурился.
– Ты говори за себя, а за меня-то не надо.
– Да? – Глаза у Волкова нехорошо сверкнули. – А чего же ты, дедушка, с таким сатанинским усердием грабил свой храм?
– А он разве мой?
– Ну, а чей же он? Чей? Этого француза недобитого? Или вот этих, которые ночью забрались на борт?.. Ну, короче, Дед! Крути кингстоны, покуда я башку тебе не открутил! – Волков передёрнул затвор пистолета. – Мы идём на дно! Спокойно, Дед! Матросы уже в шлюпках, им ничто не угрожает. А эти… остальные… Эти очень сильно любят золото. И мы с тобою, Дед, не имеем права разлучать их со своей любовью. Ты согласен? Жалко? У пчелки жало. И вот здесь, в обойме, жало. Понял, Дед? Мне давно говорили: Россия – это наше золотое дно! А я не верил, Дед! Крути кингстоны!
Ранняя зима пришла. Безбожно лютая. Беловодскую землю завалило сугробами – ни пешему, ни конному не протолкнуться.
Волки, предчувствуя голод, потянулись ближе к человеку. Затяжными, стылой кровью крашенными зорями воздух вокруг Сторожевого как сверлами дырявился – высоким волчьим воем, от которого каждая собака щетинилась и слёзно скулила в углу конуры.
Звонарёв просыпался от волчьих песен. Шёл к белому храму. По скрипучим, до сучка, до задоринки знакомым ступеням поднимался на колокольню, печально смотрел на заснеженный мир и потрясенно раздумывал: «Тихо до чего! Как без колокола жить? Ума не приложу. Помру, наверно!»
Вспоминался древний обычай: подойдёт пасхальная неделя, дверь на колокольню открывается – заходи, кто хочет, звони, как можешь… Нестор Иванович (дед Звонарёва) зашёл однажды, позвонил – понравилось. Двадцать лет учился ремеслу и выучился – краше некуда: как, бывало, зазвонит он в беловодском городке – все окна нараспашку, слушают… Отец потом учился у него; сын сызмальства таскался за отцом на колокольню…
И вот – пожалуйста, дожились: нынче будут скидывать колокола. Зимний путь укрепился – вешки понатыкали уже на реке – зимник обозначили. По зимнику-то если – рукой подать до города.
