Иногда, по случаю большого праздника – например, день рожденья Олеськи – он катал по тракту свою «белую принцессу» на лошадях в обнимку с цыганами. Но это случалось всё реже. Цыгане объезжали стороною развороченные бульдозерами беловодские долины, вырубленные рощи, захламленные сосняки.
В чайную на тракте – или в Гостиный двор – Иван Персияныч перестал заглядывать. Время лечит: затихла в сердце боль-мечта о персиянке. В мечтах сейчас одно: Олеську выдать замуж да внучка бы на коленях успеть покачать.
Но однажды дёрнул чёрт – пришел в Гостиный двор за куревом. В деревню – показалось – далеко. Пришёл, два стакана чаю взял – душу отогреть. Сидел возле окошка, смаковал. А потом – слово за слово – Иван Персияныч разговорился с незнакомым рыжим парнем, сидящим за столиком напротив. Парень, как видно, сидел давненько; водку стаканами плескал в широкий рот – что кипяток на холодную каменку. Не пьянел. Держался независимо. На слово скуп, но руки – сразу видно – работящие. Две рыжих кувалды лежат на столе – в них даже стакана не видать.
Этот парень сам к нему подсел.
– Рюрик! – шутливо представился, пожимая ладонь Стреляного. – У меня серьёзный разговор. Но сначала, дедуля, по гранёной чарочке давай-ка долбанем… Что? Не пьёшь? А пиво? Эй, ребятишки! Пиво сюда и тарелку с вареными раками!.. Свежее? Нравится? Ну и дуй на здоровье. А разговор такой. У тебя товар, а у меня купец… Я понятно говорю? Что в тарелке увидел?
Отпив полкружки, Иван Персияныч очумело уставился на блюдо с вареными раками. Зажмурился. Головою тряхнул.
– Даже с пива пьянею, – пробормотал. – Раки у меня перед глазами скачут. Во, Рюрик, смотри…
Крупный рак пошевелил красными клешнями, перевернулся со спины на брюхо и упал с тарелки на грязную столешницу.
Наблюдая за стариком, огненно-рыжий парень усмехнулся. Пожал плечами.
– Нормально. А в чём дело? Обыкновенные вареные раки. Все на месте – один к одному. – Он опять усмехнулся. – Я могу тебе открыть секрет.
– Какой?
– Если шея варёного рака согнута… – Парень пальцем показал. – Видишь? Если согнута, значит, рак живьём варился. Значит, свежий. А если шея прямая – варили дохлого.
Слушая парня, Иван Персияныч обалдело смотрел на рака, ползущего по полу – всё дальше от стола. Зажмурившись на несколько мгновений, Стреляный потеребил серебряную серьгу – нарочно дергал себя за ухо, чтобы отрезветь от боли.
– Совсем старик уже, наверно, выжил из ума, – признался он, глядя на шагающего рака.
За спиной захохотали, потешаясь.
В этом Гостином дворе широкоплечие краснолицые весельчаки время от времени устраивали вот такие фокусы: живого рака водкой накачали, положили в тарелку и «присыпали» варёными; сонный рак поначалу лежал смирнёхонько, а потом… потом человеку начинало казаться, что он допился до чертиков.
Ванюша Стреляный ни разу в жизни так не напивался, вот и решили над ним пошутить, намекнуть, что и он до чертиков надерётся когда-нибудь.
Глядя на мордастых зубоскалов, Иван Персияныч догадался, в чём дело. Набычился. Хотел в сердцах тарелку смахнуть со стола, но удержался; только этого и ждут – погоготать. Новые хозяева давно распоряжались в этой чайной. Новые порядки завели. Терпи теперь, не лезь к ним со своим уставом.
Стараясь быть спокойным, он обратился к парню:
– Так что ты там бухтел насчёт товара и купца?
У рыжего парня за пазухой в это время что-то шевельнулось и тихохонько вроде заскулило. Стреляный смущённо пожевал губами, но промолчал, решив не удивляться. Снова какой-нибудь фокус.
Рюрик улыбнулся, ладошку за пазуху сунул.
– Проснулась, душа моя? – ласково спросил он, выволакивая за шиворот белого волчонка, вернее – волчицу, крохотную, маленькую, пока что куколку, беспомощно сучившую ногами над столом.
О том, что это волчонок, а не щенок собаки – говорили многие приметы. Широкая пасть, чёрный, немного заостренный конец хвоста и очень толстые крепкие уши, внутри густо поросшие короткими волосами; и пушистая мягкая шерсть с подпалинами – рыжеватыми пятнами на лапах и на мордочке (у парня виски с такою же подпалиной – неуловимым образом это объединяло их, роднило). И ещё заметил Ванюша Стреляный: когда волчицу-куколку стали извлекать из тёмной пазухи – в глазах загорелись зелёные фосфорические горошины.
Позднее Иван Персияныч узнал и то, что парня зовут Варфоломей, а не Рюрик – это он пошутил; и то, что в чайную пришёл он погреться после волчьей облавы. Но это – поздней. А тогда, за столиком, его как будто громом поразило. Как будто он волчат не видел в жизни. Страх и ужас охватили…
– Да ты не бойся, дед, мы не кусаемся! – Парень подмигнул ему.
– А я чего?.. Я ничего… – пробормотал побледневший Иван Персияныч.
– Я вижу, как ты «ничего»… – В одной руке затиснув белого щенка, парень взял стакан с недопитой водкой, поднес к сырому носу звереныша, и снова обратился необычайно ласково: – Ну, пей, душа моя!
