Она добралась до избушки. Навалилась передними лапами на дверь, но открыть не смогла. Сердце заныло в отчаянье! Что делать ей? Как быть?.. Клыки её, когти бессильны против бревенчатых листвяжных стен.
Обойдя избушку, волчица вздохнула. Уселась неподалёку, плотно охватив хвостом свои утомленные лапы с кровоточащими казанками, надорванными в буреломах и болотной хляби, – напролом летела. Запрокинув тяжёлую голову и отрешенно закрыв глаза, она хотела взвыть в бессильной ярости – докричаться до волка и вдвоем до утра попеременно караулить в кустах человека… И вдруг поблизости – широко и ярко! – раскрылась молния. Болото застелило белизной. Волчица вздрогнула и отскочила – гром застал за деревьями.
Вспышка молнии подсказала ей выход: искривлённый ствол сосны, растущий над крышей.
Она опять приблизилась к избушке. Чуткое ухо уловило за стеною шорохи, голоса. Между бревен, проконопаченных шерстью болотного мха, натягивало запахом печного дыма… Грубоватый бас мужчины и слабосильный женский тенорок – будто боролись между собой: басовые атакующие ноты перебарывали.
Необъяснимое и неожиданное волнение охватило волчицу: почуяла – надо помочь слабосильному. Ловко запрыгнув на искривленное дерево, она пошла, но оскользнулась – больно шлепнулась боком о землю… И только с третьей попытки удалось кое-как заползти по кривому стволу на чердак.
Сова сидела за трубой. Глаза – горячий уголь. От неожиданности обе испугались – друг от друга шарахнулись в разные стороны. Сова исчезла, напылив на чердаке. У трубы остались перья и теплая, аппетитно пахнущая «постель».
Волчица, едва не чихнувши от пыли, обнюхала потолок, засыпанный прогорклою землей, смешанной с птичьим пометом, листьями и хвоинками. Лихорадочно стала работать передними лапами, но под землею оказалась крепкая доска – когти заскрипели, едва не подламываясь.
Она отфыркалась от пыли. Кинулась копать в другом углу, но и там постигла неудача – доски, доски…
Переставая работать, она прислушалась.
Первые капли дождя коготками скребли, колотили по гнилым тесинам крыши. Болото всё чаще заливало светом призрачных молний. Вершины кедрача и скалы на далёком берегу точно выпрыгивали из темноты, разрастаясь до неба; молния гасла – и деревья и скалы со страшным грохотом словно проваливались куда-то в пропасть.
Внезапно застигаемая светом, глушимая гигантским громом, волчица обмирала за трубой – и вновь принималась копать, искать наиболее слабое место на крыше…
Приземистая ветхая избушка посреди сухой гривы Олеське почему-то знакомой показалась: бревна, изъеденные грибком, плесень, выбитая кружевом по стене, подоконнику и потолку – всё это она уже как будто видела, не могла только вспомнить, когда (здесь Ванюша Стреляный первое время скрывался с дочкой от цыган, пока дом не выстроил на Займище).
Чувствуя родные стены, Олеська обретала спокойствие духа. Понимая, что не убежит – сейчас, по крайней мере, – и, не умея сидеть без дела, она принялась привычно хлопотать. Прибрала на столе, грубо сколоченном из досок, отесанных топором. Затопила камелёк, сбитый из дикого речного камня, такого разноцветного, как будто радуга разбилась на камнях. Труба, наверное, была чем-то закупорена – дым от зажжённого хвороста повалил в избушку, поплыл черно-сизыми перьями. Олеська закашлялась, открыла дверь, обитую широкой листвяжной плахой точно железом.
Варфоломей с удивлением следил за ней, ждал: вот-вот побежит… Взгляды встречались иногда. Глаза у девушки теперь смотрели не затравленно – наполнились добром, печалью. Никто ещё так не смотрел на этого огненно-рыжего чёрта: все боялись; это возбуждало Ворку, доводя порой до озверения. А вот такие глаза – печальные и добрые – они производили такое впечатление, как будто кто-то связывал парнягу, туго скручивал по рукам и ногам. И до того непривычно, до того было странно – Кикиморов даже дёргался время от времени, точно старался сбросить призрачные путы.
Тяга наладилась в печи, хворост разгорелся. Тёплый тошнотворный воздух, смешанный с болотной сыростью, заполнил зимовьё. Золотисто-огненные бабочки затрепетали на грязном полу, на стене.
Чиркая спичками и приглядываясь, парень пошарился по зимовью, нашёл две небольших свечи и запалил, приладив на столе. Бутылку с вином достал из рюкзака.
– Киса с бантиком, гляди! – простодушно улыбнулся, вынимая белую волчью шкуру. – Это тебе мой свадебный подарок! Свадьба у нас нынче? Я верно говорю?
– Чему быть, того не миновать, – покорно вздохнула Олеська.
Он покачал головой.
– Нравишься ты мне, ей-богу!
– А ты мне – нет, – призналась тихо.
– Жалко, киса. Но ничего. Стерпится – слюбится.
– Может быть… – на щеке, озарённой пламенем свечи, засверкала извилистая дорожка слезы.
Олеська отвернулась, две-три хворостины в печку подложила, додумывая несказанное: «Может быть, я и правда богом тебе предназначена? Мы ведь не знаем, а он видит сверху, ведает…»
Душа у неё, овеянная многовековою мудростью природы, была намного старше её самой. И душа подсказывала, и отец учил: «Сирого, несчастного – вот кого жалей. А счастье счастливых – умножать легко».
