Непонятно почему, но этот парень представлялся ей глубоко несчастным человеком. Это было видно по глазам, по улыбке, напоминающей звериный оскал, и по многим другим мелочам, из которых складывался образ человека.
– Киса, сядь рядком, поговорим ладком, – пригласил он, поглаживая волчью шкуру и подмигивая девушке.
Она покорно подошла и села. Ворка – молча, пристально – любовался ею. Ноздри ходором ходили от волнения.
– А ты почему не боишься меня? – спросил с наивным недоумением.
– Ты похож на цветок мать-и-мачехи, – задумчиво объяснила Олеська. – На листочек. Одна сторона у тебя – шершавая и холодная, другая – мягкая и тёплая. Кто же виноват, что на земле такие цветы вырастают?
Выпучив глаза, Варфоломей несколько мгновений смотрел на неё. Потом раскатисто расхохотался, обнажая здоровые зубы, какими, наверно, и железо жевать не страшно.
– Во загнула! У тебя с башкою всё нормально? Киса! А ты знаешь, что этот «листочек»… Ну, то есть, я вот этим кулаком бугая трехлетнего сбиваю с ног? Ох, развеселила ты меня! – Он пригубил из горлышка бутылки. – Развеселила. Ха-ха…
Он поднялся, пошарил у ободверины: накинул тугой заржавелый крючок. Лениво стал снимать с себя грубую рубаху, похожую на кирзу. Хмельная улыбка бродила по рыжей физиономии.
– Киса, – тихо приказал, – гаси наш свадебный огонь!
Девушка ответила серьезно:
– Венчальные свечи задувать нужно разом, чтобы жить вместе и умереть вместе!
Варфоломей внезапно разозлился:
– Дура ты или прикидываешься? А ну, иди сюда! – Он схватил за кофточку, рванул – на грязный пол упали два светлых ситцевых куска. Олеська испуганно взвизгнула и отскочила, и, чтобы хоть чем-то прикрыться, руку машинально протянула к белой волчьей шкуре на нарах; крепко прижала к груди.
Парень усмехнулся, любуясь её новым одеянием.
– Волчица, да и только! Прям-таки Волхитка! Ладно, не сверли меня глазами!.. Повоспитывала – и хватит. Теперь моя очередь. Не дрожи, киса, не бойся – даже юбка не помнётся!..
Он расставил руки, шагнул и сгреб её в охапку – вместе с волчьей шкурой. Волосатый обнажённый торс, комковато и упруго набитый мышцами, придавил Олеськино лицо. Задыхаясь, она откинула голову и неожиданно сильно укусила за рыжую руку.
Приглушенно рыкнув, он швырнул её на нары.
– У-у, волчица! – азартно хохотнул, потирая укус выше локтя. – Хорошо! Мне это нравится! Иш-шо давай!
– Не подходи!
Она забилась в угол. Дальше случилось невероятное. Блеснула молния, ударил гром: с потолка посыпалась труха и куски подгнившей дранки: на несколько мгновений этот мусор запорошил Варфоломею глаза. А когда он снова посмотрел – перед ним стояла высокая грудастая волчица. Хриплое дыхание клокотало в горле взлохмаченного зверя: зеленоватые зрачки зло и раскаленно фосфоресцировали во мгле.
Хмельному Ворке показалось: девка в волчьей шкуре. Но волчица распахнула горячую пасть, утыканную клыками, грозно зарычала – и хмель из головы как ветром выдуло. Парень попятился.
Оседая на задние лапы, волчица метнулась под горло. Он успел защититься рукою. Сверкнули зубы… Кровь хлестанула из руки, разорванной до кости… В голове помутилось, но звериный инстинкт самосохранения заставил Ворку левой, уцелевшей рукой схватить бутылку со стола: он размахнулся и обрушил между волчьих глаз… брызнули и зазвенели осколки.
Волчица отлетела в угол избушки, клацнула зубами и приподнялась – для новой атаки.
Не давая опомниться, Ворка прыгнул сверху. Придавил волчицу к полу и стал душить. Волос на затылке у него поднялся дыбом. Он хрипел, рычал вместе с матерым зверем и зубами норовил вцепиться в горло.
Олеська бросилась к двери.
Ночная гроза отшумела, из-за туч показались омытые звёзды, месяц. Свет их стал чище, яснее прежнего – небо словно придвинулось.
В деревне по улицам и переулкам, ведущим к реке, пронеслись потоки мутной воды. Воцарился тихий свежий сумрак. Слышно было, как встает с земли трава, побитая и спутанная ливнем; верещат и возятся где-то под застрехой воробьи, разбуженные громом.
На дороге за околицей заслышалось частое чмоканье конских копыт в густой грязи. Всадник, напрягая ноги в стременах, резко натянул поводья и приподнялся – ничего не видно впереди. Шагом пустил вороного. Завернул в проулок и остановился.
Чистяковы спали.
– Викторушка… Виктор! – Жена заворочалась. – Кто-то стучит!.. Да проснись же ты!.. Колода! Слышишь?.. Все стекла в доме перебьют, а он будет храпеть – хоть бы хны!
– Ну-уу, – вяло отмахнулся муж. – Суешь… как вилкой под ребро… Холера! Ни днем, ни ночью не отдохнуть! Иди, открой.
– Иди?! Мужик ты или нет? Там чёрт-те кто стучится, может быть… Оглоушат по башке колом – и поминай, как звали!
– Кому бы ты на хрен сдалась?.. Оглоушат ее!.. Ох-хо-хошеньки… Встаю.
Хозяин свет зажег и вышел в сени. Пахло сыростью. Ливень доски промочил на крыше – сверху капало.
– Кто тут?
– Я… Сосед… Ванюша Стреляный.
Виктор Емельянович зевнул и передернул шеей: капля попала за воротник.
– Ого! Сосед! За двадцать верст! – Он крючок откинул. – Проходи, вон тряпка, вытирай обувку… Что стряслось?
