Веселье разгоралось, как разгорается костер, — не сразу. В углу Миша на мандолине и Немков на гитаре играли по заказу девушек; те стояли перед ними в обнимку и пели песню за песней. По шутке, по песне стосковались!
— Ну-ка, Клавочка, частушечку, — подмигнул Саша. Девушка с мальчишескими ухватками озорновато взглянула на подруг, подмигнула:
Музыканты с задором проиграли повтор. Глаза у Миши совсем пропали в щелочках — от счастья, от лукавства.
Немков с напускным форсом приосанился.
— Уж ты-то, Санька, медведь медведем, — подтрунивали девчата. — Черный, глаза раскосые.
— Ну, ежели я не парень, так вы, девки, зарылись, — отшутился первый гитарист в селе.
— Танцуем вальс! — предложила Клава.
После танца Немков поднялся:
— А теперь послушаем, что скажет нам Таня…
Таня встала под лампу. Свет лампы позолотил пышные, волнистые волосы. Она говорила резковато и в то же время певуче:
— Друзья! Не так мы раньше собирались, правда? Кто пришел на наш огонек, тому, видно, дорого родное. Многое от нас сейчас отнято. Да не все можно отнять. Как дерево ни гнети, оно все вверх растет… Что еще я хотела вам сказать? Вчера, в канун двадцать четвертой годовщины революции, в столице, как всегда, состоялось торжественное заседание…
— И парад утром был! — крикнул из угла Миша.
— Насчет парада не знаю, — улыбнулась Татьяна, — но заседание Моссовета — это верно, состоялось!..
Все захлопали в ладоши. Немков вышел на середину, задев головой лампу.
— Правильно Татьяна сказала. Мы у себя дома, и бояться нам не к лицу. Но если все-таки заглянет какая-нибудь холера — без паники, пляшите и пойте. У нас сборная — договорились? А сейчас — кадриль!..
В дверях толпились женщины — пришли посмотреть, послушать. Раздался чей-то горестный вздох: одни девчата, горе-то! Приведется ли свидеться когда с сыночками?
— Сынов всегда надо ждать, — отвечала Мария Михайловна. С шутливой грубостью стала протискиваться: — А ну-ка, пропустите, около молодых посижу — сама помолодею…
— Не пронюхают ли немцы?
— Мы же все свои, должинские.
— На чужой роток пуговицы не нашьешь… Время такое.
Тут подошли старшие ученики, попросили учительницу почитать стихи. Девчата, как бывало в школе, радостно подхватили ее под руки.
Первые слова Лермонтова были так произнесены, что все почувствовали: это мать говорит с каждым из них.
Вечер продолжался. Плясали, пели; пели много — у каждого ведь есть любимая песня.
— Давайте играть в «Три правды», — предложил кто-то.
Игру «Три правды» в село привезли должинцы-студенты. Вопросы вначале были шутливые, кто о ком «страдает», у кого какой «дролечка».
Нине Павловне тоже пришлось сказать свои «три правды».
— Что хотела бы увидеть? Побольше счастливых на земле. Чего не терплю в человеке? Себялюбия. О чем мечтаю? Ой, ребятки, ребятки! Раньше мечталось о многом. Теперь об одном: дожить до победы нашей…
— Доживем!.
— Керосин-то уже догорел. Пора и по домам, — сказал Саша.
— Хорошо, что собрались. А доброму делу — хорошую песню. Споем последнюю, — предложила Мария Михайловна.
Никогда они так не пели. Никогда не вкладывали в эту старую революционную песню столько затаенных мыслей, собственной своей жизни. Это над нами веют враждебные вихри. Нас гнетут темные силы. Это нас ждут безвестные судьбы. Это мы поднимем знамя борьбы — другого выхода нет…
Не хотелось расходиться.
Таня и Саша, Клава с братом, Миша остановились на мосту. Облокотились на перила. Чернела родная Северка — своя и не своя. Потихоньку тосковала немковская гитара.
У избы Немковых остановились розвальни. Высокая, нескладная старуха слезла, вошла в дом.
Бабка Нюша оглядела вошедшую. Позади стоял Сашка, почему-то посмеивался. Несуразная старуха размашисто откинула полу поддевки, под поддевкой оказались штаны, засунула руки в карманы, вытащила овальные черные шары, сложила их на подоконнике:
— Яйки для немчуры.
Саша прикрыл гранаты полотенцем, продолжая улыбаться. Гостья медленно развязала платок.
Бабка Нюша с ухватом в руке зашла боком, присмотрелась:
— Ах ты, лишеньки! Да это же Пашенька! — засуетилась старая. — Вот хорошо, в аккурат пришел. Баньку только что истопила. — Порылась в сундуке и принесла носки грубой шерсти: — Попаришься и надевай; носи, бездомная душа, сама связала…
Васькин смутился, поцеловал бабку в висок, та отвернулась, завозилась у печки:
