– Может, как-нибудь потом вы с ней и повстречаетесь. Вот тогда и предавайтесь своим мазохистским утехам.
Нашу перебранку прервало появление Марии. Все та же морщинистая старушка; но одета в элегантный черный костюм с позолоченной гранатовой брошью на отвороте. Чулки, туфли с зачатками каблуков, немного пудры и румян, губная помада… ни дать ни взять зажиточная шестидесятилетняя хозяйка, каких часто видишь на центральных улицах Афин. Она остановилась передо мной, слабо улыбаясь: сюрприз, фокус с переодеванием. Кончис сухо посмотрел на меня.
– Это мадам Катрин Атанасулис, ее амплуа – роли крестьянок. Давняя моя помощница.
Он бережно поддержал ее за локоть, и она подошла ближе. Неловко развела руками, словно сожалея, что так нагло меня обманывала. Я посмотрел на нее – холодно, в упор: комплиментов ты не дождешься. Протянула руку. Я не шевельнулся. Помедлив, старательно присела.
– Les valises? – спросил Кончис.
– Tout est pret. – Она не сводила с меня глаз. – Eh bien, monsieur. Adieu92.
Ретировалась столь же достойно, как появилась. Меня понемногу одолевало ошеломление, а от него и до отчаяния недалеко. Я знал: Кончис врет; но врал он до того вдохновенно, до того мастерски… не давая мне передохнуть, повернулся к гравийной площадке.
– Ладно. Вон идет Джо. Мы это называем дсзинтоксикацией.
С пляжа по тропе поднимался негр в модном костюме кофейного цвета, в розовой рубашке, в галстуке, в темных очках. Завидев нас, помахал рукой и направился через площадку; Кончису улыбнулся широко, мне – уголком рта, как от сердца оторвал.
– Это Джо Харрисон.
– Салютец.
Я не ответил. Он покосился на Кончиса, протянул мне руку.
– Извини, приятель. Шеф так распорядился.
Он не из Вест-Индии – из Америки. И эту руку я как бы не заметил.
– Старались вы вовсю.
– Ах, ну да, да, – все мы, черномазые, только что с дерева слезли. Обзывайте нас евнухами, нам это божья роса. – Он говорил беззаботным тоном, будто не придавал нашей недавней стычке никакого значения.
– Я не хотел вас обидеть.
– Ладно, проехали.
Мы настороженно посмотрели друг на друга, и он обернулся к Кончису:
– Сейчас заберут вещи.
– Еще кое-что наверху есть, – сказал Кончис. И мы с Джо остались вдвоем. По тропе поднялись матросы, четверо или пятеро, в синих фуфайках и белых тортах. Все они, кроме пятого, белобрысого, как скандинав или немец, были типичные греки. Девушки почти ничего мне не сообщали о составе команды, – так, «греческие матросы». Я вновь ощутил укол ревности, а потом и неуверенности, – похоже, меня и вправду отставляли в сторонку, сбрасывали как обузу… дуралей ты, дуралей. Все они понимают, какой я дуралей. Я уставился на Джо, лениво подпиравшего колонну. Шанс невелик, но он как-никак последний.
– Где девушки?
Темные очки нехотя обратились на меня:
– В Афинах. – Но тут он воровато стрельнул глазами в сторону двери, за которой скрылся старик. И опять посмотрел на меня – с сочувственной ухмылочкой. Качнул головой: я тебя понимаю.
– Зачем?
Пожал плечами – так уж надо.
– Вы точно знаете? – спросил я.
– Как посмотреть, – чуть слышно шепнул он. Поднявшись под колоннаду, матросы взялись за контейнеры. Вот из-за угла вывернул Гермес с чемоданами в руках, перешел площадку, исчез за обрывом. По пятам его следовала Мария во всей своей красе. Джо отделился от колонны, шагнул ко мне, протягивая американские сигареты. Поколебавшись, я взял одну, наклонился к нему прикурить. Он тихо пробормотал:
– Она просит у тебя прощенья. – Я выждал, пока он оторвет глаза от огонька, и заглянул ему в лицо. – Никакой лажи. Она правду говорила. Усек? – Я смотрел на него в упор. Он снова покосился на дверь, точно боялся, что нас застукают за приватной беседой. – У тебя, чувак, паршивая пара против джокера и каре. Безнадега. Впитал?
И почему-то эти слова, наперекор моей воле, убедили меня сильней, чем все стариковские разглагольствования. Я у; к собрался ответить Джо какой-нибудь грубоватой мужской репликой, но, пока формулировал ее про себя, время было упущено. В дверях вырос Кончис с чемоданчиком в руке. Заговорил по-гречески с одним из матросов. Джо тронул меня за плечо, будто подтверждая нашу тайную солидарность, и подошел к Кончису, чтоб забрать у того чемодан. Проходя мимо меня, скривился:
– Слыхал про бремя белого человека? Белые навалят, а нам таскать.
Небрежно махнул на прощанье и отправился вслед за Гермесом и Марией. Матросы уволокли ящики, и мы с Кончисом снова остались один на один. Он раскинул руки – без улыбки, чуть не брезгливо: настал момент истины.
– Вы не дали мне последнего слова, – сказал я.
– Мне нельзя глупить. В Греции богатство – стиль жизни.
– Как и садизм, впрочем.
Напоследок оглядел меня с головы до ног.
– Гермес вот-вот вернется, чтобы запереть дом. – Я промолчал. – Вы упустили свой шанс. Советую поразмыслить, что именно в вашем характере этому способствовало.
– Идите вы в задницу.
В ответ он не проронил ни звука, лишь посмотрел прямо в глаза, будто внушая, чтоб я извинился.
– Если я говорю «в задницу», я это и имею в виду, – сказал я.
Помолчав, он медленно покачал головой.
