Мягкая, девчачья, с узкими полями. Жюли стянула ее с макушки и повертела в руках, – ну в точности угловатая девчонка, которой впервые в жизни отвесили комплимент. Я нагнулся к ней, поцеловал в щеку, обнял за плечи, привлек к себе. Яхта уже отошла на две или три мили; вот-вот пропадет за восточной оконечностью Фраксоса.
– Ну, а коренной вопрос? Так и остался без ответа?
– Ой, ты не представляешь. Наутро мы чуть не на коленях перед ним ползали. Но это его второе условие. Или прежний бред продолжается, или мы никогда не узнаем, зачем он был ему нужен.
– Вот если б выяснить, что тут творилось прошлым летом. И позапрошлым.
– Они тебе на написали?
– Ни словечка. – И добавил: – Хочу повиниться перед тобой. – Тут я рассказал, как наводил о ней справки, и вытащил письмо из лондонского банка.
– Нехорошо это, вот что я тебе скажу, Николас. Ишь ты, не поверил! – Закусила губу. – Джун тоже нехорошо поступила, когда позвонила в Афины, в Британский совет, чтоб узнать, тот ли ты, за кого себя выдаешь. – Я ухмыльнулся. – Десятку мне проспорила.
– Ты меня так дешево ценишь?
– Не тебя, а ее.
Я посмотрел на восток. Яхта скрылась из виду, пустынный простор обдавал своим тихим дыханьем кроны сосен над головой, завитки волос Жюли. Я сидел, прислонясь спиной к стволу, она притулилась сбоку. Плоть моя дрогнула блесткой недавнего фейерверка, вспенилась выпитым до капли шампанским. Я взял Жюли за подбородок, и мы слились в поцелуе; затем, не разнимая губ, легли рядом, вытянулись в ажурной тени ветвей. Я вожделел ее, но не столь жадно, как раньше – впереди ведь целое лето. Пока мне довольно и ладони меж спиной и блузкой, довольно ее языка меж моими зубами. Она шевельнулась, легла сверху, вперекрест, уткнулась носом мне в щеку. Молчание.
– Скучала? – прошептал я.
– Много будешь знать, скоро состаришься.
– Вот так бы ночи напролет, всю жизнь, всю жизнь.
– Ночь напролет не выйдет. Ты костлявый.
– Не вяжись к словам. – Я обнял ее крепче. – Скажи: да. Сегодня ночью – да.
Потеребила мою рубашку.
– Хорошо с ней было в постели? С австралийской подружкой?
Я мигом заледенел, глаза мои налились небом, голубеющим в сосновой хвое, в горле зашевелилось признание… нет-нет, еще не пора.
– Про нее – в другой раз.
Ласково ущипнула меня.
– А я думала, ты уже все о ней рассказал.
– Почему ж спрашиваешь?
– Потому.
– Ну, почему?
– У меня вряд ли выйдет так… ну, ты понял.
Я изловчился, поцеловал ее макушку.
– Ты уже доказала, что гораздо ее талантливей.
Помолчала, точно я ее не убедил.
– Я еще ни разу ни с кем не спала по любви.
– Это не порок.
– Незнакомая территория.
– Будь как дома.
Опять помолчала.
– Почему у тебя нет брата. Он достался бы Джун.
– Она тоже не хочет уезжать?
– Немного побудет. – И шепнула: – Вот почему плохо быть двойняшками. Пристрастия совпадают.
– Не думал, что вам нравятся мужчины одного типа. Чмокнула меня в шею.
– Нет, но этот вот тип нам обеим нравится.
– Она просто подначивает тебя.
– Ты, верно, жалеешь, что не пришлось разыгрывать «Сердца трех».
– Да уж, зубами скриплю от обиды.
Еще щипок, почувствительней.
– А если честно?
– Ты иногда ведешь себя как ребенок.
– Я и есть ребенок. Моя кукла, моя!
– Возьмешь сегодня куклу к себе в постель?
– Кровать односпальная.
– Значит, там не хватит места для ночной рубашки.
– Я тут научилась обходиться без нее.
– Не буди во мне зверя.
– Это во мне зверь просыпается. Когда лежу без ничего и представляю, что ты рядом.
– И что я делаю?
– Пакости всякие.
– Например?
– Я о них не словами думаю.
– Ну, хоть грубый я или ласковый?
– Разный.
– Ни про одну пакость не расскажешь?
Помявшись, прошептала:
– Я убегаю, а ты меня ловишь.
– А потом что? – Молчание. Я провел ладонью по ее спине. – Кладу через колено и лупцую по попе?
– Начинаешь поглаживать, тихонечко, тихонечко.
– Чтоб не напугать? Ты ведь ни с кем не спала по любви.
– Ага.
– Дай я тебя раздену.
– Сперва придется отнести меня в деревню на закорках.
– Сдюжу как-нибудь.
Оперлась на локоть, нагнулась, поцеловала меня, улыбнулась слегка.
– Ночью. Честное слово. Джун все для нас приготовит.
– Давай спустимся в ваше убежище.
– Там страшно внутри. Как в склепе.
– Мы скоренько.
Заглянула в глаза, точно ни с того ни с сего собралась меня отговаривать; затем улыбнулась, встала, протянула мне руку. Мы спустились по осыпи до середины склона. Жюли наклонилась, надавила на один из камешков; зазубренная крышка откинулась, приглашая нас в зияющий люк. Жюли повернулась к нему спиной, стала на колени, вытянула ногу вниз, нашаривая первую перекладину лестницы, и начала спуск. Вот ее запрокинутое лицо уже смотрит на меня с пятнадцатифутовой глубины.
– Осторожней. Там ступеньки сломаны. Я полез к ней. В трубе было как-то тесно и неуютно. Однако внизу, напротив лесенки, обнаружилось квадратное подземелье, примерно пятнадцать футов на пятнадцать. Я еле различил двери, прорезанные в боковых стенах, а в обращенной к морю – задраенные апертуры щелей, пулеметных ли, смотровых. Стол, три деревянных стула, крохотный буфет. Воздух тяжелый, затхлый; должно быть, это запах самой тишины.
– У тебя спичек нет?
