— И она сказала, что будет одна! — вне себя от восторга воскликнул Щенятев. — Едемте же, граф, скорее!.. Нельзя терять ни минуты… Она мне только будет благодарна за то, что я явлюсь с вами, именно с вами!
Калиостро склонил голову, загадочно усмехнулся и потом медленно, но решительно сказал:
— Хорошо… едем.
Елена действительно ждала князя Щенятева. Ждала она его на этот раз даже с большим нетерпением, несмотря на то что он всё более и более становился для неё несносен, что в его присутствии она постоянно теперь испытывала какое-то неопределённое, но очень неприятное и тяжёлое ощущение. Он не ошибся, говоря Калиостро, что заинтересовал её женской египетской ложей.
После разговора с ним она весь день продумала об этой ложе и решила вступить в неё непременно… Она ухватилась за эту возможность, как за последний якорь спасения. Невольно мечтала она о том, что с помощью таинственного посвящения приобретёт тайные знания и они помогут ей достигнуть того, чего естественными, человеческими средствами, очевидно, ей нельзя достигнуть.
Елена была глубоко несчастна. Щенятев говорил, что со времени смерти Зонненфельда она изменилась, похудела, что всё это замечают. Но никто не замечал перемены более глубокой, происшедшей с нею за последнее время, или, вернее, никто не определил, не мог определить её.
Смерть Зонненфельда на неё вовсе не подействовала. Какое дело было ей до этого чуждого для неё человека? Она могла только пожалеть о нём, как пожалела бы о всяком, кого знала и кто неожиданно умер.
В иное время и при других обстоятельствах, конечно, ей пришлось бы поглубже задуматься, узнав об этой смерти, и разобрать, не было ли её вины перед этим человеком, не способствовала ли она так или иначе его преждевременной смерти? Но в том состоянии, в каком она теперь находилась, она не могла ни о ком и ни о чём думать, была исключительно поглощена своей собственной внутренней жизнью, своими муками, терзавшими её всё сильнее.
Не смерть Зонненфельда прибавила этих мучений, а те обстоятельства, при которых она о ней узнала. Кто принёс ей первое известие? Молодая, красивая девушка, одна из новых фрейлин императрицы. Но она узнала в ней ту красавицу, образ которой видела в таинственном графине с водою, ту красавицу, которой страшилась пуще всего в мире. Ведь она о ней думала непрестанно, её прелестное юное лицо преследовало её, как самое страшное, невыносимое видение.
Она старалась забыть это лицо, старалась убедить себя, что оно только почудилось ей, что оно было бредом её воображения, что его не существовало в действительности. И ей удавалось иной раз довести себя до этого убеждения, забыться, успокоиться на некоторое время…
А тут вдруг не в таинственной грёзе, не в обольщении чародея, а наяву, при свете дня явилась к ней эта страшная женщина — и уже нельзя было себя обманывать, нельзя было убеждать себя, что это только одна случайность…
Нет, теперь она знала, знала наверное, что у неё есть смертельный враг и что этот враг её погубит…
И она не выдержала. Жизнь, проведённая ею по большей части в высших и придворных сферах, и обстоятельства этой жизни приучили её к большой сдержанности, к строгой выдержке, к безупречному умению владеть собою. Этому же должно было научить её и её большое самолюбие, её врождённая гордость. Она могла вынести очень многое, могла подавить в себе глубокие сердечные муки и не дрогнуть, не выдать себя ничем постороннему человеку, а уж тем более врагу. Но при взгляде на прелестную девушку, явившуюся перед нею, она забыла всё, была побеждена и уничтожена сразу. У неё хватило сил единственно на то, чтобы отказаться ехать к императрице, объявив себя больною.
Когда молодая фрейлина увидела, что она действительно больна, что она почти без чувств, и хотела помочь ей, Елена снова нашла в себе силу проговорить:
— Благодарю вас, мне ничего не надо… я лягу.
Она нашла в себе силу подняться, дойти до двери, отворить эту дверь и запереть её за собою. Но едва дверь была заперта, силы её оставили — и она упала тут же на пол, уже окончательно теряя сознание.
Её обморок был продолжителен, и никто не знал о нём, никто не пришёл ей на помощь. Наконец она сама очнулась, но долго ещё сидела на полу, у самой двери, с почти безумными глазами, с единственной мыслью, безжалостно и отчаянно стучавшей ей в голову:
«Она существует… она здесь, все кончено… я погибла!»
Несколько дней Елена чувствовала себя настолько слабой, разбитой, как-то совсем униженной, что не могла встать с кровати. Она целыми часами лежала, не поднимая головы, и почти не принимала никакой пищи.
Когда князь Калатаров, узнав о нездоровье дочери, пришёл к ней, он не на шутку испугался. Она лежала бледная, её великолепные глаза стали огромными и неестественно блестели; её взгляд делался просто страшен.
Князь спрашивал её, но она глядела на него и не отвечала. Она, очевидно, не слышала его вопросов.
