Новая, ещё более внезапная перемена произошла в ощущениях Щенятева. Новый могучий ток пронизал его и парализовал его мысли, его волю. Он перестал сознавать присутствие Елены, не видел её. Он вырвался из её объятий и спешно направился к двери. Вот он в соседней гостиной, где несколько минут перед тем, удалённый великим Коптом, с нетерпением и тревожной ревностью ждал позволения войти и, трясясь, как в лихорадке, подсматривал у спущенной занавеси таинственные действия учителя, подслушивал, тщетно стараясь расслышать его шёпот и ответный шёпот Елены…
Какая-то, неизвестно откуда появившаяся мужская фигура совсем неслышно ступая по ковру, приблизилась к нему и, прежде чем можно было её заметить и удивиться, он почувствовал на своём лбу горячую руку. Мгновенно он потерял всякое сознание окружающего, будто его взяли и окунули в какую-то новую, непостижимую стихию. Перед ним носились в хаотическом беспорядке, появлялись и пропадали бесчисленные, различные образы.
В одно мгновение он увидел со всех сторон тысячи человеческих лиц, мужских, женских, старых, молодых, детских, во всевозможных одеяниях и положениях. Он увидел в то же время тысячи неизвестных и непонятных ему существ, доходивших до божественной, умиляющей душу красоты, и до цепенящего безобразия. Бесконечность всевозможных предметов, форм и сочетаний окружала его, неслась перед ним, клубилась и терялась в сияющем, серебристо-голубом, беспредельном пространстве…
«Забудь все и никогда не вспоминай! — зазвучал над ним, как удары колокола, потрясая все его существо, властительный голос. — Забудь всё, что имеет отношение к женщине, с которой у тебя нет ничего общего: ты не должен любить её, и она тебя любить не может… Не пытайся заглядывать в те сферы, где тебе нечем дышать, где ты ослепнешь, оглохнешь — и погибнешь… Вернись к своей прежней жизни: ешь, пей, веселись, ибо ты материя, и не скоро ещё настанет время для развития твоего духа… Но это время придёт — и далёкий голос в редкие святые минуты никогда не перестанет напоминать тебе, что придёт это время… Забудь же всё!..»
Щенятев бессознательно, машинально прошёл ряд комнат, оделся в передней, вышел на подъезд и сел в свою карету. Только подъезжая к дому, он пришёл в себя. Он не знал, где был, откуда едет… Впрочем, он и не останавливался на этой мысли. Приехав домой, он вспомнил, что завтра очень интересный маскарад у Нарышкина, прошёл, сопровождаемый камердинером, в гардеробную, приказал отпереть шкафы с платьем и стал выбирать костюм для маскарада…
Между тем появившаяся в гостиной Елены фигура приблизилась к двери и остановилась… Елена была все на том же низеньком диванчике, где покинул её Щенятев всё в той же позе, в какой он её покинул… Она будто обнимала кого-то… Но вот под взглядом, на неё устремлённым, её руки опустились, она откинулась на спинку дивана, лицо её приняло более спокойное выражение. Тёмная фигура приблизилась к ней, и на неё пахнуло теплом…
«Забудь всё это!» — и над нею прозвучал, подобно колоколу, властительный голос…
Её душа рванулась навстречу этому теплу, этим звукам. Но иная сила удерживала её, и несколько мгновений во всём существе её происходила мучительная, жестокая борьба двух сил, двух влияний, двух воль. Это была разрушительная борьба. Елена оставалась неподвижной, но в то же время глубоко страдала. Холодный пот струился с её лба, её зубы были стиснуты.
Наконец вновь явившаяся сила восторжествовала. Чары Великого Копта были разрушены. Елена внимала новому приказу. Она забыла только что происшедшую возмутительную сцену, забыла Щенятева. Она открыла глаза и увидела перед собою Захарьева-Овинова.
Безумная радость охватила её. Наконец-то он здесь, у неё, и они одни, и она читает любовь в его взгляде. Она хотела встать, но невыразимая слабость приковала её к месту. Все её тело было разбито. Сердце её мучительно сжималось и горело, будто огнём палило ей грудь. Она могла только ему улыбнуться, могла только глазам сказать ему, как она его любит, как счастлива и как невыносимо страдает.
Появление Захарьева-Овинова в доме Елены не было случайным. Несмотря на тревожное состояние духа, великий розенкрейцер по-прежнему владел всеми своими знаниями и силами, и к тому же на его обязанности лежал надзор за действиями Калиостро. Никто не возлагал и не имел права возложить на него этой обязанности, но она прямо истекала из его положения.
Если он до сих пор считал возможным отстраниться от всякого деятельного вмешательства и быть только зрителем, то теперь, когда Калиостро, очевидно, забыл всякую меру и начинал ради своих личных целей наносить людям вред, делать зло, вмешательство сильнейшего становилось необходимостью.
И Захарьев-Овинов начал следить за Великим Коптом.
