Но эта мысль мелькнула в ней и исчезла. Она уже глядела на Сомонова, на его жену, на Елагина, прозванного ею по первому впечатлению деревянной статуей и теперь всецело, без остатка, поглощённого «божественным» Калиостро. Затем она возвращалась опять к Потёмкину, к Щенятеву, к Елене… Она не замечала только одного Захарьева-Овинова, как будто его и не было совсем в комнате, между ними…
Его решительно никто не замечал, никто о нём не думал; но он о себе напомнил. Он снова первый прервал молчание, наступившее после рассказа Калиостро.
— Граф Феникс, — сказал он, — какие великие мгновения вы пережили! Вы вышли победителем из всех испытаний, и эти испытания, когда вы прошли через них, должны были показаться вам лёгкими и ничтожными в сравнении с наградой, какую вы должны были получить как победитель природы… Но скажите, действительно ли великая Изида сняла перед вами свои непроницаемые покровы? Действительно ли она дозволила вам насладиться своей нетленной красотою?
Слова эти были сказаны спокойным тоном и в них, по-видимому, не заключалось никакой насмешки, а лишь одно естественное любопытство заинтересованного слушателя. Захарьев-Овинов выразил лишь то, что Потёмкин готов был сказать, что все остальные хотели сказать, но не осмеливались. Калиостро взглянул на человека, произнёсшего эти слова, на человека, о котором он забыл, не думал и который как бы внезапно очутился перед ним. Калиостро содрогнулся: для других это были естественные слова, вызванные любопытством. Но он понял их действительный смысл. Он почувствовал в них насмешку и презрение. Слова эти были для него вызовом, вызовом смелого врага, являющегося внезапно, неведомо откуда и владеющего неведомо каким оружием. И он, призвав всю свою силу и смелость, ответил этому врагу с великолепным дерзновением:
— Да, князь, великая Изида сдержала своё обещание. Я здесь не затем, чтобы хвастаться, чтобы играть перед вами роль. Я молчу лишь о том, о чём не имею права говорить, и всё, что я вам рассказал, я рассказал лишь для того, чтобы вы знали, откуда мои знания, чтобы никто не мог почесть меня, как это уже не раз случалось в течение моей жизни, за человека, продавшего свою душу дьяволу. Положим, вы все далеки от нелепых суеверий, но всё же мне необходимо, чтобы вы знали, откуда берётся моя сила. Каждый из вас может, если захочет и если сумеет, получить её. Человек способен владеть природой! В ваших словах, князь, я слышу недоверие ко мне — оно законно, я не могу претендовать на него…
Он вдруг улыбнулся.
— Я победил когда-то враждебные мне природные элементы, — продолжал он, — теперь я надеюсь победить вашу недоверчивость… Вы видите, как я самонадеян, я докажу вам, что мне подвластен не только видимый мир, но и частью невидимый!
При этих словах внезапная краска вспыхнула на щеках Потёмкина. Он сдвинул свои густые брови, и на лице его изобразилось негодование. Эти последние слова Калиостро его как бы сразу охладили.
— Думайте о том, что говорите! — воскликнул он своим властным голосом. — Вам подвластен невидимый мир?.. Или докажите это, или… я, по крайней мере, не буду вас слушать!
Калиостро быстро поднялся, нервным движением оттолкнул от себя кресло и подошёл в упор к Потёмкину.
— Не я докажу вам истину моих слов — вам её докажет ваш покойный отец… Я призову его к вам — и вы его увидите… Каждый увидит того из умерших, кого захочет видеть… Принимаете ли вы моё предложение? Желаете ли вы убедиться в том, что если невидимый мир и неподвластен мне, то, во всяком случае, слушается моего зова?. Или вы боитесь?.. Кто боится — пусть уйдёт…
Но никто не выказал страха. Все были как бы подавлены, как бы застыли на месте.
Один Захарьев-Овинов молча и спокойно глядел в лицо Калиостро, да Потёмкин повторял с негодованием, к которому всё более и более начинало примешиваться изумление:
— Скорей… скорей докажите! Такими вещами не шутят… такие шутки неуместны!..
По распоряжению Калиостро занавеси на окнах были спущены, двери заперты на ключ, свечи потушены. Вся комната освещалась теперь одной только лампой, поставленной на камин и прикрытой абажуром. Таким образом, наступил полумрак, в котором, однако, можно было достаточно отчётливо различать все предметы.
— Теперь нам необходимо образовать нашу цепь! — объявил Калиостро.
Он пригласил всех разместиться вокруг стола и положить на этот стол руки. Прошло несколько минут в полной тишине, нервной, напряжённой тишине, среди которой самым сильным звуком было биение человеческого сердца, смущённого, наполненного страхом и трепетом, сгоравшего от жадного, болезненного и мучительного ожидания.
— Пусть каждый задумает и сильно пожелает видеть кого-либо из умерших, — сказал Калиостро, и его голос прозвучал как-то особенно страшно и повелительно в этой тишине.
