Волки и медведи полностью

Наконец я его спровадил и перенёс внимание на авиатора, или кем он там был. Всё это время он лежал беззвучно, неподвижно – тихий куль в пыльном интерьере. Однако он был в сознании, и его безучастные глаза следили за мной. Повозившись, я усадил его спиной к стене и сел напротив, на нечистый холодный пол.

– Ну что, родной? Значит, ты и есть Сахарок? Аспид попущенный? Ножиком режешь, рысью прыгаешь? По земле, сквозь землю? Ну молчи, молчи.

Необычно и зловеще в этом существе сочеталось несочетаемое: очень много силы и очень мало жизни. Жизни, сказать прямо, не было вообще. Но сила волнами перекатывалась под блёклой кожей, в тонких пальцах и, проходя по безжизненным лубяным глазам, заставляла их ртутно переливаться. Кто-то стянул его в пружину, и ожидание той минуты, когда она распрямится, утяжеляло воздух, тускнило краски. От него ничем не пахло, не веяло ни теплом, ни холодом, и растущий, по мере того, как наблюдатель это осознавал, ужас обжигал уже собственными льдом и жаром.

– Разноглазый! Разноглазый!

Я заморгал и очнулся. Сзади меня сердито трясли за плечо.

– Ты его что, гипнотизируешь? – ядовито спросил Сохлый и, отпуская меня, нагнулся над Сахарком. – Убийца? Этот мелкий шкет?

Следователи заявились втроём: Вилли, Борзой и Сохлый. У всех был по-разному нерадостный вид, а Борзой ещё и на ходу поправлялся. Бутылка пива в его жёсткой сухой руке бликовала мрачно, как оружие.

– Паренёк-то не наш, – сказал Вилли, – не автовский. Чего он такой полуголый?

– Небось личный обыск проводили.

– Или на тропу войны вышел. Как индеец.

– Индейцы себя разве исподним связывают?

– Ах, – сказал Вилли, – люблю модные извращения. И так редко, гм, утоляю. Попробуй нашего свяжи – слушать замучаешься.

– А он вообще-то живой?

– Формально да, – сказал я.

– Ну теперь и Разноглазый начал загадками говорить. – Сохлый повёл плечом. – Так что, задерживаем?

– И какие основания для задержания?

– Это ты нам скажи какие.

Вилли охотно наставил на него палец, закатил глаза и зачастил:

– Орган дознания, дознаватель, следователь или прокурор вправе задержать лицо по подозрению в совершении преступления при наличии одного из следующих оснований. Первое: когда это лицо застигнуто при совершении преступления или…

– Стоп, – сказал я. – Я его застиг.

– А преступление где? Сбежало?

– Но потерпевший-то у вас есть. – Я посмотрел на них повнимательнее. – Вилли… О нет. Не говори, что ты его отпустил.

– Потерпевших нет закона задерживать. Я его, конечно, обязал явиться… когда следственная необходимость потребует. Но ты и то учти, что закон писан не для радостных. Когда он явится… Куда он явится…

– Ладно. Давай дальше.

– …Или когда потерпевшие либо очевидцы укажут на данное лицо как на совершившее преступление…

– Стоп, – сказал я. – Я же тебе и указываю.

– То есть преступление совершалось в твоём присутствии?

– Ну да.

– А не соучастие это, часом? – спросил Борзой.

– Нет, началось оно до моего присутствия, а во время присутствия было мною пресечено. Тьфу, Вилли, мне уже начинать жалеть, что я к тебе обратился?

– Понимаю, что ты хочешь как лучше, но ведь и мы хотим того же.

Я обращался к Вилли, но ответил мне Борзой. Спокойные слова прозвучали издевательски.

В компании следователей шутки, и такие и сякие, были в ходу, но Борзой принадлежал к редким людям, которые сами не знают, шутят они или говорят серьёзно. Когда-то давно, при таинственных – но, быть может, совсем простых – обстоятельствах ему открылся абсурд жизни: разом открылся, полновесно себя отмерил, без дрязготни с терапевтическими дозами, – и теперь ничего, кроме этого абсурда, Борзой вокруг не видел. Он не стал называть чёрное белым, а слёзы – смехом, он перестал их различать, а если и различал, то находил несходства слишком микроскопическими, чтобы за них можно было ухватиться человеку, не желающему быть окончательно унесённым в океан нигилизма. И вот он хватался и не мог не смеяться над своими усилиями, а со стороны, и даже если подойти поближе, это казалось злым – и не смешным – фокусом.

Но кому здесь, в конце концов, было задумываться, какие штуки отмачивает спасающий себя рассудок.

Наконец Вилли, кряхтя и вздыхая, осмотрел Сахарка, выслушал мой рассказ о событиях и уставился в потолок – и поскольку это не был привычный дружелюбный потолок в Следственном комитете, увиденное его не ободрило.

– С тебя придётся снять показания.

– Я же и рассказываю.

– Нет, официально. Придёшь, напишешь, подпишешь… Сохлый! Ты в порядке?

Сохлый, который попытался поднять Сахарка на ноги и полетел кувырком от неожиданного резкого удара, ошарашенно потряс головой.

– Припадочный, бля! Вы посмотрите!

Сахарок бился всем телом, по-прежнему молча, целеустремлённо, ровно, с ужасающей силой, норовя достать кого-нибудь ногами.

– Однако. – Вилли отступил. – Как тебе вообще удалось с ним справиться?

– Ну… Со мной он был не таким.

– А каким?

Я подошёл, не очень уверенно протянул руку – и попущенный аспид мгновенно затих, тряпично распластался.

– Примерно так.

– Господи Боже. Как он это объясняет?

– Он вообще не говорит.