Волки и медведи полностью

И стали мы с ним мыслить конкретно.

Молодого с бойцами привезли фриторговские фуры, и это казалось концом независимости фриторга. Молодой с бойцами навестил особняк администрации (вот так просто открыл грузовиком – ворота, ногой – все по очереди двери), и губернатор вынес ему ключи и прошение об отставке. Молодой начал с арестов – и это было до того страшно и в диковину, что народ больше чем присмирел. Народ почувствовал себя подвластным.

У меня ещё не было случая рассказать о нашей тюрьме. Она стояла даже не на отшибе, а в самих Джунглях, на том их краю, который выходил к Неве, и вела туда узкая просёлочная дорога, с её мраком, ухабами и тяжестью тишины – настоящий путь в преисподнюю. (Впрочем, Аристид Иванович потом сказал: «Вздор, вздор! Настоящие пути в преисподнюю – широкие, комфортные и залиты светом».)

Почему угрюмая красно-кирпичная махина называется Кресты, никто не знал и не задумывался. Одни считали, что название как-то связано с религиозными преследованиями, о которых смутно рассказывали на школьных уроках истории, другие – с карточной мастью. (Не самая глупая версия, если учесть, что в тюрьму попадала главным образом мошенничествующая шушера, и игра, которая не прекращалась ни днём ни ночью, вряд ли становилась честнее из-за того, что шулеры играли друг с другом.)

Убедительно и мрачно выглядела версия Мухи, появившаяся после того, как он повидал мир. («Мир-то я повидал, – веско говорит Муха. – Теперь знаю, где кресты ставят: на кладбищах, вот где! Под крестами-то всё покойники! Потому и тюрьма испокон на этом месте: морят людей, а потом закапывают, закапывают! Прямо в землю! И крест поверху, чтобы уже не вылез. – Муха в ужасе таращил глаза. – А тюрьма, гляди, она такая же могила. Из неё разве выйдешь? А если и выйдешь, то разве тем же человеком, который вошёл?»)

Насельники Крестов были немногочисленны и – вот почему Финбан всполошился, узнав о дурачестве Молодого, – не обладали никаким весом в обществе. Те, кто весом обладал, в тюрьму не попадали, с ними решали по-другому: мирным сговором, выкупом или выстрелом снайпера. Если же дело не только доходило до суда, но и там же решалось, то что о таком деле и его участниках можно было сказать?

Выходить на свободу они, конечно, выходили и во время отсидки были доступны для передач и посещений. (И здесь нетрудно поведать про тайную, отдельную от мира жизнь их родных, очень быстро привыкавших и к жуткой дороге, и к уродливому расписанию, и к виду тяжёлых стен, далёких, забранных решётками окошек – из которых махали порой рука или платок и летели бумажные комочки записок.) Так вот, они выходили и действительно выносили с собою в мир какие-то чужеродные ухватки и принципы, привычку к воздуху, которым невозможно дышать, – и Муха правильно говорил, что прежними людьми их никто не считал.

Захара и его старших чинов как раз заталкивали в их же арестантский фургон, когда я, разыскивая своего последнего клиента, которому всё-таки требовался заключительный сеанс, забрёл в Управление милиции.

– Что за дела, Разноглазый! – крикнул Захар. – Да я же готов сотрудничать! Как, вот интересуюсь, вы рассчитываете обойтись без органов?

– Действительно, – сказал я, оглядываясь на распоряжавшегося Молодого, – вряд ли обойдутся. Слушай, а ты мужика, на которого я работаю, видел? Где его вообще искать?

– Не парься, сам тебя найдёт. – Его крепко двинули в спину, и он заматерился под восторженные охи счастливых зевак.

Зеваки не сразу поверили своим глазам – и как-то робко поверили, стыдливо. Да, рушился на глазах стародавний порядок, и ужасного, неприкасаемого начальника милиции пришлые – просто снег на голову – бугаи нагибали, как обычного ярыжку. Но как узнать, не воскреснет ли завтра чудовище в прежней силе, а воскреснув, не примется ли поимённо вспоминать тех, кто стоял добровольным и зачарованным свидетелем его позора? Они не имели сил отвернуться, но на всякий случай молчали.

– Шевелись, командир, – сказал Молодой. – Или на тебя особый приказ нужен?

– Ах ты, падаль! – завопил разъярённый Захар, на время отложив планы сотрудничества. – Ах ты, пыль лагерная! Я же тебя… Я же с тобой…

– Сердце яро, места мало, расходиться негде, – весьма спокойно сказал на это Молодой. – Запомни: я сам сын начальника милиции. И рядом с моим отцом ты, Захар, пирожка не стоишь. – Он подумал и уточнил: – С повидлом. – (Видимо, пирожок с мясом попадал в категорию более ценных предметов.) – Разноглазый? Разноглазый, подъём! Давай, пошли в администрацию.

И мы пошли. Через какое-то время Молодой сказал:

– Да тише ты. Сейчас в стену меня вожмёшь. – Он внимательно посмотрел на меня, по сторонам. – Ты вообще как-то странно ходишь, Разноглазый. И всё время озираешься. Обтрепался весь, – добавил он после паузы, ставя точку.

– Уж какой есть, – сказал я с удовольствием. – Не в фильдеперсе.