О чем она сейчас думала? О раненом муже в гостиной? О сыне, который должен вот-вот прийти? О том, чтобы бежать куда глаза глядят? И попытаться позвать кого-нибудь на помощь? Но она наверняка знала, что таким образом подвергает опасности жизнь своих близких. По ее смирению он догадался: она понимала – этот кошмар не должен выйти за стены их дома. В каком-то смысле он восхищался ею: определенно, она была сделана из другого теста, чем эта рохля, ее муженек. Между тем соседка продолжала трещать без умолку. Уолтер навел дуло пистолета на дверь – примерно на уровне ее головы. Почувствовав это, Март содрогнулась. – Мне надо идти, Сьюзан, – промямлила она. – Пойду проверю, как там Пол. – Увидимся завтра за обедом, как договорились? – Да, конечно. Мы придем. – Вот и чудненько!
Запрись как следует и передавай привет Полу. – Обязательно, – сказала Марта, закрывая дверь, в то время как свет маленькой люстры у нее над головой рисовал на ее лице причудливые узоры. – Хорошо, Марта, – проговорил Уолтер. – Вы вели себя как надо. Он провел пальцами по ее щекам. Марта ничуть не воспротивилась – она совладала с охватившим ее чувством отвращения. – Не могли бы вы показать мне комнату Скотта? – спросил Уолтер, убирая пистолет 38-го калибра за пояс. – Было бы интересно узнать о нем побольше. Понимая, что у нее нет выбора, Марта повела его следом за собой вверх по лестнице. Комната Скотта располагалась в конце небольшого коридора стены которого были оклеены бежевыми обоями; она была довольно просторная, повсюду валялись книги и пластинки, стены обклеены киноафишами и плакатами музыкальных групп. Уолтер глянул в окно. На втором этаже дома напротив какой-то мужчина стоял, прислонясь спиной к стене, и разговаривал с сидевшей на постели женщиной.
Где-то лаяла собака. Уолтер задернул шторы и повернулся к Марте, так и оставшейся в дверях комнаты. Тут его внимание привлекла фотография на полке, и он взял ее в руки, чтобы получше рассмотреть в свете лампы. Он тотчас ее узнал. Она сидела на лужайке в парке – в точности такая, какой он ее запомнил, – с маленьким мальчишечкой на руках, и они оба улыбались в камеру. – Откуда эта фотография? Где вы ее достали? – У меня был ключ от ее квартиры. Я поняла, что она больше не вернется, и взяла эту фотографию себе, пока ее не выбросили на помойку вместе со всем остальным хламом. Хотелось, чтобы Скотт знал ее в лицо. – Когда же вы поняли, что она не вернется? Уж коль скоро вы собирались усыновить Скотта, вы должны были бы пребыват в полной уверенности, что она не посмеет забрать его обратно разве нет? Не думайте, Марта, что я поверю, будто вы больше не получали от нее никаких известий. Я же не дурак.
Марта глубоко вздохнула и присела на кровать. – Я никогда не говорила Полу, но Мэри Бет звонила мне в тот вечер. Она была страшно напугана, сказала, что видела, как вы поджидали ее у бара, где она работала. Она пряталась в мотеле за городом, а в каком – не сказала, даже когда я предложила заехать за ней. Тогда- то она и попросила, чтобы мы оставили Скотта у себя, и предупредила, чтобы мы ни в коем случае не совали нос к ней домой и что она вернется за ним позже, когда все уляжется. Неделю или две от нее не было никаких известий, а потом как-то утром я получила письмо. Она писала, что не сомневается – если Скотт вернется к ней, ему будет угрожать опасность. Ей хотелось, чтобы мы оставили его у себя и воспитали как родного сына, чтобы у него была нормальная жизнь, которую она, понятное дело, уже не могла ему обеспечить. Она знала, как нам с Полом хотелось иметь собственных детей, но все тщетно, – понимала, что мы собирались усыновить ребенка. К письму прилагались бумаги, подписанные ею собственноручно, – с ними было бы проще все оформить… А после я не получила от нее ни одной весточки. Друг Пола, работавший в городской социальной службе, помог нам с документами, чтобы мы могли оставить Скотта у себя, пока не решится дело. С тех пор я растила его как собственного сына…
– А что вы говорили Скотту, когда он начал расспрашивать о своем прошлом? – Разве я могла признаться ему, что родная мать бросила его, тем более при таких обстоятельствах?
Я сказала только, что она тяжело заболела и оставила его нам, потому что точно знала – мы вырастим его как родного. Я всем сердцем прикипела к нашему мальчишечке. Вы даже не представляете, сколько бессонных ночей я провела в мучительных раздумьях – что, если в один прекрасный день она все же вернется? С годами эта мысль стала для меня уж совсем невыносимой. Я стала ему матерью – все по закону, но откуда мне было знать, как он поведет себя, если однажды она все-таки объявится. Бывало даже, я желала ей смерти, хотя понимаю, звучит это ужасно, ведь Скотт мне сын, он все, что у меня есть… И никто тут ничего не в силах изменить, никто…
